Ошибка Творца - Дарья Дезомбре

В зале суда было душно. Яблоку негде упасть. Броня тяжело дышала — она надела тесное темно-коричневое платье, схожее со старой школьной формой. Ей почему-то показалось, что именно так и нужно выглядеть в суде. А то, что она обязательно должна здесь присутствовать, сомнению не подлежало. Она украдкой огляделась по сторонам — все были тут: Калужкин и прочие, институтские. Заплаканная, с каким-то мученическим выражением лица старшая дочь Шварца, которую Броня видела лишь однажды, — бледная, вся в черном. Даже вахтер Коля, в расстегнутой чуть ли не до пуза несуразной рубашечке в клетку, и тот пришел полюбопытствовать. И оперативники: та парочка, простоватый мальчик со сложноватой девочкой с оригинальной фамилией Каравай, сидели прямо перед ней, внимательно слушая показания Никиты Торнякова, отвратительного типа, блеклой воши с пустыми белесыми глазами. Броня заставила себя снова в него вглядеться — то, что именно этот тщедушный, ни на что не годный генетический мусор убил ее кумира — остроумного, деятельного умницу, перл творения, не поддавалось осмыслению. А юноша на свидетельском месте снова затеребил свои яркие — «единственное, что есть в нем яркого», с ненавистью подумала Броня — прыщи.

— Они существуют, — кивнул он судье, полноватой даме за пятьдесят. — И вампиры, и вурдалаки. Но они очень осторожные, очень. Вот и Шварц — перестал быть человеком. Может, укусил кто? Он же часто ездил на конференции — я узнавал. Один раз — даже в Румынию.

— Что же плохого в Румынии? — с мерзкой улыбочкой в сторону судьи спросил невысокий плешивый человечек — адвокат Надежды Шварц.

— Так это ж родина их… — Удивленный его недогадливостью, Никита на секунду отвлекся от кратеров на своем лице. — Трансильвания, Дракула…

— Понятно. Гнездо порока. — Защитник мельком улыбнулся. — Немудрено и заразиться, как насморком.

Торняков уже было открыл рот, чтобы прокомментировать его сарказм, но адвокат не дал развить тому очередную глубокую мысль.

— И как вы поняли, что профессор болен?

— Это не я понял, — посмурнел Торняков. — Это дочь его поняла — она же с ним жила. А когда все открылось, он и захотел ее убить. Королеве было очень тяжело — каждый день начеку. Отравленная еда, страшные ночи, когда он превращался. Понятно, что рано или поздно, если бы я его не остановил… — Голос у Торнякова стал почти умоляющий: так ему хотелось, чтобы все присутствующие ему поверили.

— Спасибо. Вы можете идти. — Адвокат с торжествующим видом сел на место, а парочка перед Броней мрачновато переглянулась.

— Я же тебя предупреждала, — тихо сказала девушка. — Он угробит нам все обвинение.

А Торняков все топтался на кафедре для дачи показаний.

— Надо было выбирать, понимаете? — добавил Торняков, глядя только на судью в последней попытке перетянуть ту на свою сторону. — Или она, — он выбросил тощую цыплячью ручку в сторону Нади Шварц, с непроницаемым лицом сидящей на скамье подсудимых, — или этот вурдалак!

Судья отвернулась, кивнула приставам — мол, уводите пациента. И Торнякова увели, чуть ли не волоком: ногами, явно ослабевшими в коленках от переживаний, он загребал внутрь, поддерживаемые приставами руки висели плетьми. А глаз — воспаленных и розовых, как у кролика, он не сводил с дочки Шварца. «Господи, — подумала вдруг Броня с каким-то отчаянием, — эта сумасшедшая ее красота — как тот магический парфюм из романа Зюскинда. Действует на всех, никого не щадит!» Ей вспомнилось, как поначалу она хотела «задружиться» с Надей, хоть и понимала, что даже если ее желание и сбудется, то ходить ей в их паре вечной дурнушкой. Но, одернула себя Броня, по крайней мере, ей в этой дружбе интересна была вовсе не Надина краса. Нет, для нее «дружеским афродизиаком» выступал факт родства с гением: Надя была дочкой обожаемого профессора, в ней имелось 50 % того же генетического набора, и только поэтому Броня хотела делиться с ней девичьими секретами и иногда наведываться вечерами на дачу к Шварцу, чтобы сидеть всем втроем под уютным абажуром. «Этого не будет больше, — закрыла она глаза, погрузившись на несколько секунд в темноту, что последнее время играла роль болеутоляющего. — Хватит мечтать о несбыточном. Не будет Шварца, не будет прямой, сверкающей на солнце научной стези. Без профессора институт постепенно станет одним из многих, заштатным заведением, зря только деньги тратили на японского архитектора. Не хватит у Калужкина темперамента и таланта зажечь в них тот же огонь».