Скверное дело - Селим Ялкут

— Завтра явишься. — Балабуев говорил раздраженно (признак слабости!). — Пусть прокурор решает. Может, он добрый.

— А музей?

— Как вам нравится? В музей ему захотелось. В тепленькое. Не могу больше тебя, Картошкин, на длинном поводке водить. Раз сам себе помочь не хочешь. Посидишь до слушания. А там под залог, если деньги есть. Заодно и место музейное освободишь. Откуда я знаю, для кого? Кто под судом и следствием не состоит.

Балабуев брал на испуг. Есть ли у нас в стране это слушание, и этот залог? В Америке есть (мы их кино смотрим), а здесь? Опытные люди говорят, нужно прямо судье заносить. Но не с нашим счастьем. Посадили тебя в музей зачем? С прекрасным полом чаи гонять? Не так? А как?

Балабуев еще разводил пары, а Картошкин выложил фотографии с выставки. Современного нашего мира. Безрадостного, даже с претензией на уродство. Всех этих инвалидов, пьяниц, затертых до полного убожества горожан.

Балабуева было трудно удивить, он фото просмотрел и не удивился. — Я такое сам вижу. Леонида Германовича спроси, он тебе расскажет. Спроси своего благодетеля. (Считалось, что именно Шварц спас Картошкина от тюрьмы).

— А вот эти. — Картошкин дал другую пачку. Тут всё было иначе. Стенд с мозаичным императором, перед ним троица раскрашенных и расставленных на белой плоскости голов. У каждой своя подставка, постаментик. Засняты все вместе (общим планом) и отдельно, в разных ракурсах. Хорошая работа.

— Что за ювелирторг? — Балабуев пригляделся. Скульптуры (а это были женщины) напоминали витрину ювелирного магазина, ясно, что цветные бусы, стекляшки, нарядные шнурки и цепочки — всего лишь муляжи, подделка, дешевая бижутерия, но убрано, раскрашено, расставлено красиво, чем не драгоценности. Одну скульптуру — повыше и в центре — венчала корона. Ясно, примитив, стекло, блестящие камешки. Но ведь корона. Царская, не иначе. Все снято крупно, в упор, можно было рассмотреть густо закрашенные лица. Брови, губы, пунцовые щеки, матовую белизну кожи. Каждая в своем роде. Может быть, нарочито, с пережимом, но, видно, так и было задумано, сосредоточить, обострить внимание. И удалось. Балабуев — сухарь, а не человек, вертел каждый снимок, рассматривал с интересом.

Картошкин молча наблюдал. Тот же снисходительный взгляд, Балабуев перехватил. С этим он разберется позже, а пока собрал фотографии, каждую в свою сторону (они сильно отличались), еще раз переглядел.

— Никого не узнаёте? — Спросил Картошкин.

— Не финти. Узнаёте, не узнаёте… Прямо говори.

Картошкин, не торопясь (чувствовал подлец себя хозяином положения), вытащил из колоды тот самый царский снимок. — А эту?

— Хм. Берестова?

— Вам виднее.

Балабуев повертел фотографию и глянул так, что у Картошкина кровь должна была застыть в жилах (но не застыла). — Что еще?

— К остальным приглядитесь. — Посоветовал Картошкин и тут же пояснил, опасаясь следовательского гнева. — Из музея. Византийские типы, восстановленные по первоисточникам.

— Не понял? Что еще за Голливуд?

— Они раньше реконструкцию голов проводили. С момента основания музея. По черепам. Это и есть натуральные византийцы.

— А Берестова причем?

— Преемственность показывают. Одна компания.

— А эта? — Балабуев ткнул пальцем в выбеленную голову с алыми губами.

Картошкин даже удивился. — Сергей Сидорович, вы что? Отстали от жизни. У нас с этим делом полный византий. Труженица игрищ и забав.

— Бред какой. — Не удержался Балабуев от обывательского суждения. — Это как понимать, кости перетряхивают для современной жизни? Что в этом музее делается? Ты можешь объяснить?

Настал черед Картошкина проявить характер. Он не спешил. А Балабуев гнал. Жгло его предчувствие находки.

— Не знаю зачем. — Видно было, и впрямь Картошкин не знает. — В музее большой отдел этих скульптур. Вернее, не скульптур, а моделей, византийских типажей. Восстанавливали их когда-то по научным методикам. Было такое увлечение. Как иначе в историю заглянуть? А так, считалось, достоверный портрет. Коллекция наверху — только меньшая часть. Большая — в подвале. Из подвала и взяли. Стряхнули пыль, отдали скульпторам, те раскрасили и вот… Картинки с выставки.

— Кто такое сообразил?

— Кульбитин, Плахов. Кто-то из них, или оба. Открыли хранилище, отобрали и вынесли.

Пока Балабуев недоуменно пересматривал фотографии, Картошкин продолжал рассуждать. Сейчас они вели разговор на равных. — Никакого криминала. Кто бы не додумался. Кульбитин был живой, а для искусства сейчас это находка. Не знают чем себя занять. Не то, что бюсты, унитазы золотом расписывают с бумагой вместе, а потом в позах фотографируют. Творят. Желтое на желтом. Направление такое. И для искусства, и для диагноза. Если с организмом что не так, сразу видно. Сходите, поглядите.

— Схожу. Что ты раньше молчал?

— Думаете, просто догадаться. А еще в хранилище заглянуть. На это дни ушли. Зато теперь точно докладываю.

— Но зачем? Смысл какой?

— Для искусства понятный. Уже сейчас в газетах пишут. Мир современный, грубый, заниженный. И великолепие, как бы извне. Может быть, действительно, воскрешение мертвых. Посмертная реабилитация. Вам, как юристу…

— Что ты гонишь? Какое воскрешение? — Возмутился Валабуев. — Ты помоги с убийством разобраться. А не это… сохрани и помилуй… В других местах будешь рассказывать. — И мстительно добавил, — если не спасу и сохраню.

Картошкин не дрогнул (окреп мужик). — Допустим, сенсацию хотели устроить, если бы Кульбитин был жив.

— Плахова расспросить еще раз? — Обдумывал Балабуев.

— Сидит тихо, интереса не проявляет. Кульбитина работа? А Берестова эта, чего?

— На открытии не видел. — Рапортовал Картошкин. — Это точно. Мне говорили, отец у нее чуть живой.

— Черт знает что. — Подвел итог Балабуев. — Предчувствие находки исчезло, как не было. Пустой номер.

— У нас это называется, тайны науки. — Скромно уточнил Картошкин и глянул на следователя, как он теперь привык.

Балабуев не нашелся, что ответить.