Алмазы Карибского моря - Михаил Шторм

Они стали двигать и помаленьку опускать свое хитроумное сооружение, которое до этого было предусмотрительно разложено кольцом по окружности площадки. Слушая, как скрипят гвозди и постукивают деревянные сочленения, Быков гнал из сердца страх, усиливающийся с каждой минутой. Чтобы не передумать в последний момент, он не стал медлить и приготовился перебраться через ограждение, как только Шовкун закончил затягивать стальные узлы на опорах.

— До встречи внизу, Петро, — сказал он. — Ты уже можешь спускаться. Жди меня возле двери.

— Успеется.

— Боишься пропустить самое интересное? — подмигнул Быков, сидящий верхом на перилах.

— Я-то не пропущу, — пообещал Шовкун и внезапно, без перехода, схватил Быкова за плечо и повалил на площадку.

— Ты что? Перегрелся?

Пока ошеломленный Быков бормотал эти слова, напарник ловко оседлал перила, перебрался через них и стал обеими ногами на торец первой доски, держась руками за прутья ограды.

— Петро! — прошептал Быков. — Не вздумай! Мы ведь договорились.

— Я передумал, Дима. Я строил, мне и испытывать.

— Ты же высоты боишься!

— Я много чего боюсь, — признался Шовкун. —  Приходится каждый раз страх заново перебарывать. Ну ничего. Дело привычное.

Быков машинально начал перебираться через перила, но остановился, понимая, что двоих хлипкая конструкция не выдержит. Она и одного-то держала с трудом. Из-под ног Шовкуна доносился подозрительный хруст, дощатая цепь с шорохом терлась о бетон башни. Помогая себе зубами, он обматывал ладони заранее заготовленными полосами ткани от своей футболки.

— Петро, — проникновенно произнес Быков, протягивая ему руку. — Не дури. Давай переиграем. У меня лучше получится.

— Ты тяжелее килограммов на десять, —  сказал Шовкун. — Худей, Дима. Тебя даже голодовка не берет.

Хохотнув, он начал опасный спуск. Несколько секунд Быков следил за ним, а потом отпрянул от ограждения и закрыл глаза. Сам он высоты не боялся и преспокойно чувствовал себя на любом расстоянии от земли. Он испытывал страх иного рода. Он боялся за других, боялся, что они упадут и разобьются у него на глазах. Так повелось с детства, когда Быков с другими мальчишками лазил по деревьям, крышам, фабричным трубам и прочим объектам, словно специально созданным для повышения уровня детской смертности. Однажды он пережил ужас бессилия и вины, когда один из товарищей упал в пустой пролет недостроенной девятиэтажки, наступив на кусок фанеры, положенный над пропастью. С тех пор у Быкова все сжималось и холодело внутри, когда он становился свидетелем того, как кто-то вывешивается из окна, балансирует на канате или просто стоит на краю обрыва.

Открыв глаза, он увидел, что Шовкун успел спуститься на вторую доску и теперь медленно переползает на третью. На обращенной к Быкову макушке проступила первая проплешина размером с теннисный шарик. На земле он ее не замечал. Там все виделось по-другому.

— Осторожно, Петр, — попросил Быков. — Не спеши.

— Ага, — пропыхтел Шовкун. — Буду до ночи тут болтаться. Или лучше до утра.

Сооружение раскачивалось все сильнее по мере того, как он спускался. Чтобы уменьшить амплитуду, Шовкун уперся вытянутой ногой в башню. Подошва соскользнула, и его швырнуло на стену.

Быков снова зажмурился.

— Порядок? — спросил он.

Ответом была гнетущая тишина. Открыв глаза, Быков увидел Шовкуна, перебирающегося на кабель. Доски тарахтели и качались перед глазами. Спуск продолжался.

Не в силах дольше выносить такое нервное напряжение, Быков отправился вниз. По лестнице. Как это и было предусмотрено строителями маяка.