Боевой эксперимент - Кирилл Казанцев

В принципе, все уже было сказано, и Николай Петрович мог уходить. Но только он не спешил. Тянул. Виктор Ильич прекрасно понимал – старый приятель хочет задать какой-то вопрос, ответ на который для него очень важен. И – молчит. Не потому, что стесняется – просто понимает, что по долгу службы Виктор Ильич может ему и не ответить. Или просто боялся услышать ответ…

– Ты, Николай Петрович, не тяни. – Наконец-то Соловьев решил прекратить эти «позиционные бои». – Если хочешь что-то спросить – спрашивай. А то мы ведь так с тобой до глубокой ночи просидим.

– Да вопросец-то у меня… – Оболенский-старший смущенно отвел взгляд. – Ты ведь, Виктор Ильич, понимаешь…

– Понимаю, – кивнул старый «нелегал». – Потому и говорю – спрашивай. Если смогу – отвечу.

Николай Петрович отодвинул полупустую кружку, встал с места, прошелся по кабинету. Вернулся к столу.

– Знаешь, Виктор Ильич, я никогда и представить себе не мог того, что придет время, и я буду выступать в качестве связного у собственного сына… – негромко сказал Оболенский.

– А что ты хотел? – удивился Соловьев. – Дети ведь растут… И, как мне кажется, это очень хорошо, когда сын может и желает заменить старого и усталого отца… Но это так, рассуждения на тему. Я жду твоего вопроса.

Однако Оболенский не спешил. Наверное, будь на месте Виктора Ильича другой человек, он бы вообще не стал поднимать эту тему. Но даже в общении с человеком, которому искренне, от души, верил, старый разведчик все равно опасался открываться полностью. Опасался не того, что когда-нибудь Соловьев использует сегодняшнюю откровенность во вред ему, а того, что не будет правильно понят. Потому-то и продолжал «навивать петли», не спешил переходить к основному вопросу.

– Я ведь только тогда, когда он сорвался в Таджикистан, вдруг понял, что могу его больше не увидеть… И – испугался. Наверное, впервые в жизни испугался по-настоящему…

– Кстати, и Максим, и его товарищи прекрасно проявили себя в той акции, – едва заметно усмехнулся Соловьев. – Резко, дерзко, но ярко и красиво. В лучших традициях вырастившей их школы…

– Да уж… – Оболенский недовольно скривился. – Порезвились мальчики…

Виктор Ильич уже не украдкой – наоборот, демонстративно – взглянул на часы.

– Ты меня, конечно, извини, Николай Петрович, но… Мне надо идти. Сейчас каждая минута работает против нас. Поэтому – спрашивай, или давай прощаться.

– Виктор Ильич, я понимаю, много сказать нельзя, но я и не прошу многого, – торопливо заговорил генерал. И в словах его звучали просительные нотки. – Ты мне только одно скажи. Он… вернется?..

Соловьев присмотрелся к старому приятелю, потом уточнил:

– Как я понимаю, вопрос стоит не о степени риска, которому подвергается Максим, а о том?..

Оболенский кивнул.

Вон оно что! Генерал-лейтенант просто боится того, что сын останется где-то далеко за границей, на агентурной работе. А Николай Петрович уже далеко не молод… И кто его знает, сможет ли когда-нибудь вновь увидеть своего единственного отпрыска? Вот что так мучит старшего Оболенского.

– Видишь ли, Николай Петрович… – тщательно подбирая слова, начал Соловьев. – Наша контора – всего лишь очередная бюрократическая структура. Мы все – в том числе и я сам, и твой сын – не занимаемся полевыми операциями. Для этого существуют люди в погонах. Как ты, к примеру. Мы же – гражданские, и лишь в какой-то степени координируем и направляем деятельность существующих специальных служб. И то, что Максиму пришлось лично участвовать в этой операции, – по сути, нонсенс. Просто оказалось так, что именно он лучше всего смог бы ее провести. Объективные факторы… Точнее, фактор.

– Я понял тебя, Виктор Ильич. – Соловьев без особого труда заметил, что генерала немного отпустило. Полегчало ему. Хотя вроде бы ничего такого и сказано не было…

– Ну, тогда давай прощаться! – Соловьев выбрался из кресла. – У нас с тобой, Николай Петрович, еще много дел. Враг, как ты сам знаешь, не дремлет! А друзей в мире у России сейчас очень мало, что бы там ни говорили политики…