Черные шляпы - Патрик Калхэйн

Но, несмотря на свои габариты и командирские замашки, Аль Капоне все еще оставался большим восторженным ребенком, сексуально озабоченным, вспыльчивым и задиристым, храни его господь.

Фрэнки было всего на шесть лет больше, чем Элу, и он понимал парня. Черт подери, ведь его собственная репутация была построена именно на дурном характере. Он голыми руками отправлял людей в больницу (в том числе своего брата Энджи) и добавил изрядную долю правды к слухам о себе, хотя десятки людей, им убитых, — это уже чересчур раздуто. Если тщательно посчитать, то девять, не учитывая тех, кого он грохнул ради денег или в качестве услуги.

Что более важно, в Бруклине он был на положении благородного человека среди других больших шишек — когда воры обкрадывали бедных владельцев гастрономов, Фрэнки выплачивал компенсацию. Если сбежавшая лошадь в щепки разносила ручную тележку торговца рыбой, Фрэнки давал старому бедолаге пару сотенных, советуя приобрести собственную лошадь. Когда двое «гастролеров» попытались ограбить известного в округе гардеробщика в ресторане, который даже не принадлежал Фрэнки, что ж, Фрэнки лично нашел этих двоих заезжих хренов и отдубасил их до потери сознания.

Он особенно гордился тем, что поддерживал Ника Колувоса, хозяина ресторана «Маунт Олимпус» в деловом квартале Бруклина. Ник приехал в Америку ни с чем, начав свою жизнь здесь с мытья тарелок, но дошел до поста шеф-повара и, наконец, смог открыть собственное заведение.

Но как-то этим летом, посетив «Маунт Олимпус», Фрэнки не обнаружил на лице Ника привычной радостной улыбки.

Он отвел Ника в сторону и спросил, что не так. Щуплый мужчина разразился рыданиями. В разговоре в задней комнате ресторана Ник признался, что проблемы у него дома.

— Жена? — спросил Фрэнки.

— Нет, нет, мистер Йель, у моей Марии все отлично. А вот дочка… помните мою маленькую Олимпию, вы ей на последний день рождения двадцать долларов дали?

— Ага. Ей восемь исполнилось.

У Ника и Марии была чудесная дочурка с личиком ангела, обрамленным кудрями каштановых волос.

— Она всегда улыбалась и смеялась.

— Но не теперь, — сказал Ник. — Она плачет и не может сказать, почему. Не ест ни крошки. Плохо спит, а когда засыпает, просыпается, крича от кошмаров.

— Ты водил ее к доктору?

— В конце концов мы это сделали, да, но доктор сказал, что Олимпия в порядке, просто у нее такой возраст, он сказал. Но и Мария, и я уверены, что тут что-то не так.

Фрэнки тут же понял, что делать.

— Ник, ты знаешь Марию Деспано?

— Еще бы. Все знают Марию, она просто святая. Два года назад ее муж умер в эпидемию гриппа, но она все еще носит траур по нему, одеваясь только в черное.

— Ага, а еще она чудесно ладит с детьми, эта Мария. Дети рассказывают Марии такие вещи, которые они не расскажут ни родной матери, ни монахине, никому другому.

— Думаете, Олимпия… но, мистер Йель, моя дочь не знакома с Марией, может, пару раз ее видела в церкви.

— Неважно. Слушай, Ник, у меня полные карманы этих Энни Окли на Кони-Айленд.

— Энни — что?

— «Энни Окли», пригласительных билетов. У меня хорошие взаимоотношения с тамошними хозяевами. Так что ты отдаешь мне своего ребенка на вторую половину дня субботы, и Мэри побудет с ней. Покатает на пони, купит сахарной ваты и мороженого. Вот увидишь, твоя девочка раскроется перед ней, как распускающийся цветок.

Все произошло в точности так.

А затем святая вдова Деспано доложила Фрэнки о своих открытиях, и он разразился потоком такой брани, от которой призрачное лицо Марии стало бы бледно-серым, если бы уже не было таковым.

Фрэнки связался с Ником и сказал, что знает причину плача и ночных кошмаров Олимпии, но не скажет Нику до ближайшего воскресенья.

— Почему же до воскресенья, мистер Йель?

— Никаких вопросов. Пусть Мария приготовит свое лучшее блюдо, но сделай так, чтобы ни твоя дочка, ни вообще кто-нибудь из твоих детей не обедали с нами. Я попрошу Марию Деспано забрать Олимпию и двоих твоих мальчишек на Кони-Айленд, чтобы они снова там повеселились.

— Хорошо, мистер Йель… но я не понимаю…

— Скоро поймешь. И еще одна вещь, очень важная…

В воскресенье Фрэнки пришел в дом Колувосов, особняк на Клинтон-стрит. Ник встретил Фрэнки на пороге и проводил его в гостиную, где уже сидели Мария и брат Ника, Георгиос, живший в квартире над ними. После небольшого разговора Мария оставила их, извинившись и сказав, что ей надо сделать последние приготовления к обеду.

Вскоре Фрэнки, Ник, Мария и Георгиос съели восхитительное блюдо — жареную ногу ягненка со всевозможными гарнирами и стали пить кофе по-турецки с пахлавой. Потом наступил черед маленьких рюмочек с узо.

Фрэнки допил последний глоток из своей рюмки и повернулся к Нику.

— У меня плохие новости для тебя, Ник, и для тебя, Мария. Ник, причина ночных кошмаров твоей Олимпии — твой брат Георгиос.

Ник дернул головой назад, словно не расслышал. Лицо Марии не выразило ничего, возможно, она просто была оглушена услышанным. Георгиос уставился на скатерть, словно изучая узор на ней.

— Ты скажешь им, Джордж, или мне это сделать? Как ты завлек их маленькую девочку на чердак, обещая ей шоколадку, а потом изнасиловал ее? И сказал ей, что убьешь ее, если она проронит хоть слово?

Георгиос замер от ужаса, а потом вскочил из-за стола, чтобы убежать, но Фрэнки уже наставил на него свой револьвер сорок пятого калибра.

— Сядь, — приказал Фрэнки. — Невежливо уходить, когда разговор еще не закончен.

Мария рыдала, закрыв лицо руками. Ник вскочил, выпучив глаза, но не проронил ни слова. Георгиос медленно сел.

Фрэнки положил свой револьвер на стол и подвинул его к Нику.

— Как бы я ни хотел убить этого бесчестного выродка, пусть он и твой брат, я не эгоистичен. Я не собираюсь лишить тебя этой чести.

— Моего… родного… брата?.. — побледнев, с расширенными от горя и шока глазами спросил Ник.

— Знаю. Мне тоже это неприятно.

— То есть… Вы хотите, чтобы я… убил своего родного брата?

Фрэнки жестко посмотрел на Ника.

— Я знаю, что ты вежливый парень, миролюбивый. Но мне было нелегко выяснить, что случилось с твоей дочерью, и я делал это не для того, чтобы этот больной ублюдок избежал наказания. Но это уже не моя обязанность, а твоя.

Ник уставился на револьвер, лежащий на кружевной скатерти.

Георгиос дрожал и плакал.

— Ты мне больше не брат, — наконец произнес Ник, с трудом взяв в руку револьвер.

— Адельфи, му… ои! — съежившись от страха, закричал Георгиос.

— Ты мне больше не брат, — повторил Ник.