Семь пятниц на неделе - Татьяна Луганцева

– Но Вилли прав. Получился бред какой-то. Если действительно именно Марк украл корону, то потом он жил в нищете, надеясь, что когда-нибудь сможет ее выгодно продать и зажить богато, – поделился своими мыслями Николай Еремеевич.

– А Марк был беден, особенно в последние годы, я свидетель, – поддержал актера Вилли.

– О том, что Эдик отсидел в тюрьме за его выкрутасы, Марк не мог не знать. У них оставалось много общих знакомых. Может, он и не хотел столь сурового мщения своему другу, но так получилось… Наверное, все эти годы Марк чувствовал за собой вину, поэтому и оставил Колобову свой театр, – вздохнул Николай Еремеевич.

– Но ведь корону так и не нашли, – напомнила Татьяна, – если все-таки предположить, что она у Марка была.

– Не нашли, – подтвердил ведущий артист труппы.

Ветрова с подозрением посмотрела на Вилли.

– А ты ведь провел с ним последние годы… И ты такой богатый…

Хозяин отеля даже покраснел, и ему это шло, как отметила Груня. Впервые он не выглядел столь бледным.

– Я? Да. И Марк жил у меня. Но про какую-то корону я услышал впервые только сейчас.

– А кто тебе поверит? Небось за реликвию и приютил старика? – продолжала Таня с видом и тоном следователя.

Аграфена не выдержала и рассмеялась.

– Да она шутит! Издевается над тобой! Это же – актеры!

Вилли вытер лоб салфеткой.

– Меня еще никто не обвинял в корысти. Я имею состояние больше стоимости любой короны в несколько раз. Она мне не нужна, честное слово.

– Ладно, верим. Стопроцентно ведь не доказано, что ее стибрил Марк, – отмахнулась Татьяна.

– То, что он театр отдал Эдику, пострадавшему в той мутной истории, как раз косвенно доказывает, что Марк виноват и корона была у него, – не согласился Николай Еремеевич. И подмигнул Тане, своей давнишней подруге: – Но что характерно: парень-то заволновался!

– Он не по этой части! – вступилась за Вилли Груня. – Вот если у кого надо вызвать ревность, подтвердить, что спал ночью с одной женщиной, а вчера спал с другой, то это к Вилли. Таким способом, на спор, можно сколотить неплохое состояние.

Татьяна захихикала. А Николай Еремеевич пробубнил:

– Не будь злобной стервой… Давайте – за нас, за прекрасный вечер!

– Давайте! Чин-чин!

– А я вот все же думаю выполнить последнюю просьбу Марка. А то, смотрю, грехов на нем, хоть отбавляй! – вздохнула Груня. – Чтобы душа его не мучилась, написать портреты его пожилых родственников, раз уж он так того хотел.

Вилли резко поперхнулся шампанским, и Таня кинулась к нему на помощь. Поколотить кого-то по спине было для нее сущим удовольствием. На сей раз она уже Николая Еремеевича просить не стала, сама постаралась.

– Ты чего? – спросила его удивленная Груша.

– Так, ничего… Небольшая проблема – родственники-то уже давно похоронены. Они умерли друг за другом от старости, ненадолго пережив друг друга.

– Я знаю, ты говорил, – кивнула Аграфена. – Ну и что?

– Ты не знаешь самого интересного: у меня нет их фотографий. Остались только изображения на памятниках. Так что я не знаю, с чего ты станешь свои портреты писать.

Все замолчали. А потом Николай Еремеевич разразился громким хохотом – не совсем нормальным смехом пьяного человека.

– Вот подвезло нашей Груне! Прямо «Этюд в багровых тонах»… Придешь на кладбище с мольбертом и будешь писать пейзажик с натуры. Обстановочка замечательная, спокойная. Сядешь на пригорочке и работай себе. Хорошо! Свежий воздух, могильные плиты…

Аграфена с неприязнью посмотрела на его улыбающееся лицо и надулась.

– Тоже мне проблема! Я сфотографирую и напишу дома.

– Нет, лучше с натуры! – не унимался артист. – Только там ты поймаешь нужное вдохновение!

Дальнейший ужин прошел без происшествий. Николай Еремеевич, правда, закончил его в своем репертуаре, уснул, упав лицом в тарелку. Но с помощью Вилли и обслуживающего персонала был отбуксирован в свой номер.