1794 - Никлас Натт-о-Даг

Они пробегали почти всю ночь по Городу между мостами. Пришлось вывернуть сутки наизнанку. Па рассвете Кардель плюхнулся на свою откидную скамью так, что затрещали деревянные ламели, а Винге вернулся к себе, в комнату, которая по-прежнему числилась за ним. Порадовался чистоте и отмытому стеклу в окне-бойнице. А наутро впервые за много дней проснулся не в поту от кошмарных видений, а так, как и должны просыпаться люди, — свежим и отдохнувшим.

К вечеру они встретились вновь — пришла пора начинать поиски Эрика Тре Русур. Искали везде — и на Большой Западной, и на Большой Восточной, длиннющих улицах, окаймляющих город от моста до моста. Здесь в каждом дворе теснились по две, а то и по три забегаловки. Похмельные посетители нетерпеливо топтались на порогах, дожидались очереди, а потом сидели до закрытия. А когда начинали звонить всем осточертевшие колокольчики ночной стражи: «Пора расходиться! Нора расходиться!», уже в стельку пьяные застывали в позах, в которых их застал ненавистный колокольчик: кто с занесенной для удара рукой, а кто в объятиях собутыльника.

Угрозами, посулами и подкупом Кардель заставил помогать в поисках уличную детвору. Те разнесли словесный портрет по всему юроду, добавив, разумеется, от себя больше половины, так что сомнительно, чтобы после третьего словесного портрета, сделанного со второго словесного портрета, сделанного с первого, кто-то смог бы опознать пропавшего. «Ищем женоубийцу с лицом ангела». То есть с таким лицом, что и не подумаешь, разве что глаза грустные. Да и у ангелов, если вглядеться, глаза не особо веселые. Со-всем молодой, скорее мальчишка, чем мужчина. И пьет беспрерывно. Пьет днем и ночью — лишь бы забыться.

Как ни странно, такое описание подходило многим. Кабаков множество, перед каждым скапливается толпа в ожидании, когда же хозяин отодвинет засов и впустит изнемогающих от жажды горожан. И среди них, скажем, один на сотню, обязательно найдется какой-нибудь сбежавший их дому дворянский отрок. Или второй в роду, не имеющий прав на наследство. Или тщеславный бастард, прижитый со служанкой, но отстаивающий право на титул и пропивающий деньги, которыми от него откупаются. А то и просто гуляка — никто его ничего не лишал, родители померли, и он пускает на ветер доставшееся наследство. Попадается и более редкая порода: склонные к саморазрушению юноши. Есть такие. Они либо напиваются до полусмерти, а то и до смерти, либо играют в фаро^[23], и шулера обчищают их до нитки. Каждый играет роль в трагедии, где заняты тысячи актеров. Их много, их судьбы горестны и волнующи, но среди них нет юноши по имени Эрик Тре Русур. Нет юноши, зверски убившего жену в первую же брачную ночь. Кардель и Винге никого не пропускают; терпеливо дожидаются конца танцев в бирже, заходят в дешевые и дорогие трактиры, задают вопросы знати, лакеям, прислуге.

Лето медленно увядает. Березы увешаны золотыми медальонами сухих листьев, длиннее и холоднее стали ночи. Кончается август… ну нет, те, кто сгоряча называет сентябрь летним месяцем, ошибаются. Вот они, доказательства: днем еще тепло, но по ночам с моря дует знобкий, с каждым днем все холоднее, ветер. Каменные дома и мостовые уже не пышут жаром по утрам, а по вечерам становится зябко. В одной рубахе без накидки, камзола или сюртука — не сказать, чтобы уж очень холодно, но неуютно. Медленно-медленно, исподволь сжимаются холодные пальцы осени на горле цепенеющей природы. Мучительная, для многих роковая жара уже забыта, и над головой, как герольды зимы, как провозвестники беспощадных морозов и нужды, трубят караваны улетающих птиц. Минувшая зима была ох какой нелегкой… не дай Бог, эта будет такой же или еще хуже. Еще многие помнят жертвы той зимы. А что будет с выжившими? Тревожно, тревожно… в первую очередь, конечно, за себя. Что нас ждет?