Проклятый манускрипт - Филипп Ванденберг

— Ты думаешь о Гризельдис, я права?

— Да. А у тебя из головы не идут слова книготорговца.

— Гм. Я просто не знаю, что и думать. Мне начинает казаться, что на пергаменте лежит какое-то проклятие, проклятие, которое не пощадит и нас.

— Глупости, — проворчал Ульрих фон Энзинген и погладил Афру по животу. — Пока что у меня не было оснований верить во влияние злых сил.

— Вот именно, пока что! Но с тех пор как мы встретились…

— …ничего не изменилось.

— А смерть Гризельдис?

Ульрих глубоко и так шумно вдохнул, что Афре стало щекотно. Но он ничего не сказал.

— Знаешь ли ты, что твой сын искал меня в день смерти Гризельдис?

— Нет, но меня это не удивляет. В последнее время у нас были не самые лучшие отношения. Он обвинял меня в том, что я свел ее в могилу.

— А меня он обвинял в том, что я тебя заколдовала. И велел оставить тебя наконец в покое.

— Заколдовала — не совсем подходящее слово. Скорее околдовала. Или, еще лучше, очаровала, — Ульрих негромко засмеялся. — В любом случае, тебе удалось придать моей жизни новый смысл.

— Льстец!

— Называй как хочешь. Но ты должна знать, что для меня существовали только планы моего собора. Иногда я ловил себя на том, что начинал разговаривать с каменными фигурами в соборе. Это многое говорит о состоянии души мужчины в самом расцвете сил.

— Твой брак нельзя было назвать удачным?

Ульрих долго молчал. Ему не хотелось отягощать этим Афру. Но темнота в комнате и близость возлюбленной облегчили ему исповедь.

— Гризельдис — дочь церковного писаря, — неуверенно начал Ульрих. — Имя отца она так никогда и не узнала, равно как и имя матери. Сразу же после рождения она попала в женский монастырь в виттельсбахской части Баварии, где стала послушницей. До двадцати лет она ни разу не видела мужских лиц, кроме священника. Довольно благородное лицо, надо сказать, с темными глазами и тонким носом. После ссоры с аббатисой Гризельдис ушла из монастыря еще до принятия обетов. Она научилась там читать и писать, выучила Новый Завет на латыни, но общаться с людьми, а тем более с мужчинами, она так и не научилась. Гризельдис выполняла тяжелую работу и не могла найти себя ни в чем. Ее внешность и отчужденность, которую она проявляла по отношению ко всем, странным образом поразили меня. Я был молод, сейчас я бы сказал, слишком молод, и счел ее замкнутость и пугливость проявлением утонченной женской природы. Когда я впервые поцеловал ее, она спросила, кто у нас будет, мальчик или девочка. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы она поверила, что исходит из неверных посылок. Когда Гризельдис столкнулась с реальностью, в ней произошла роковая перемена. В надежде, что мне удастся переубедить ее, я на ней женился. Но после рождения нашего сына она стала считать, что все, что связано с сексуальностью, отвратительно и ужасно. Однажды ночью я едва успел помешать ей пустить в ход нож, спрятанный под кроватью. Она хотела отрезать мое мужское достоинство и, по ее собственным словам, скормить свиньям. Тогда я еще надеялся на то, что Гризельдис оправится от послеродового шока и вернется к нормальной жизни, но произошло обратное. Гризельдис стала проводить дни у кларисситок. Сначала я думал, что она молится. Позднее я узнал, что за стенами монастыря поощряют плотские развлечения с женщинами.

Афра перевернулась на другой бок и повернулась к Ульриху лицом, хотя ничего не было видно.

— Ты, должно быть, много страдал, — раздался в темноте ее голос.

— Самым ужасным для меня была необходимость соблюдать внешние приличия. Архитектор, жена которого развлекается в монастыре с монашками и пытается отрезать собственному мужу половой орган, вряд ли вызовет уважение. При этом совершенно не важно, какой высоты и красоты собор он построит.

— А Маттеус, твой сын? Он знал, что происходит с его матерью?

— Нет, думаю, не знал. Иначе бы он обвинил в наших плохих отношениях меня. Ты — первая, кому я об этом рассказал.

Афра осторожно коснулась лица Ульриха. Потом взяла его голову обеими руками и приблизила к своему лицу. Поцеловать его в темноте удалось только со второго раза.

Издалека раздался окрик ночного сторожа, объявившего о том, что наступила полночь. Он монотонно предупреждал:

— Гасите огонь и свет, чтобы не случилось никакой беды.

Туманное утро не располагало к тому, чтобы продолжать путешествие. На крышах домов и на тонких ветвях деревьев лежал первый иней. Взглянув в окно, они поняли, что проспали. Извозчик уже запрягал лошадей.

— Поспешите, — крикнул он, увидев лицо Афры в окне. — Нам предстоит сегодня долгий путь!

В общем зале Афра и Ульрих выпили по кружке теплого молока и съели по куску хлеба с жирным салом.

— А где книготорговец? — спросила Афра у хозяина постоялого двора.

Тот засмеялся:

— Он встал самым первым. Вам нужно было просыпаться раньше, молодая госпожа.

Афра была разочарована. Ночью она задавала себе так много вопросов…

— А вы не знаете, куда он поехал, откуда он? Имя его знаете? — не отставала она.

— Ни малейшего понятия. Я не знаю его имени, равно как и вашего. Почему вы сами его не спросили?

Афра пожала плечами.

— А куда вы путь держите?

— На запад, по Рейну, — первым ответил Ульрих.

— Через Чернолесье?

— Думаю, да.

— Непростой путь для этого времени года. Дело к зиме, вот-вот может выпасть снег.

— Не думаю, что все так уж плохо, — засмеялся Ульрих. Потом он расплатился с хозяином и пошел проверить поклажу.

— Красивый городок этот Герольдсбронн, — заметила Афра, когда извозчик направил свой фургон к воротам. Уличные мальчишки, висевшие на дверях фургона и просившие милостыню, соскочили. После того как фургон проехал мост, извозчик взмахнул плетью, и кобылы побежали рысью.

Закутавшись в одеяло, Афра спряталась за спину извозчика, пытаясь укрыться от ледяного ветра. Действительно, они выбрали не лучшее время для путешествия. Ульрих пожал руку Афры.

— Вы много собираетесь сегодня проехать? — крикнул он извозчику.

Тот обернулся.

— Бог его знает. Я смогу сказать больше только тогда, когда мы проедем ущелье Айсбах.

Внезапно туман рассеялся, и перед ними появились первые признаки леса — маленькие густые ельники, расступившиеся через полмили и уступившие место просторным полянам. На вершине холма извозчик остановился и плетью указал на горизонт.

— Чернолесье! — крикнул он против ветра.

Насколько хватало глаз, повсюду был сплошной лес, темный, бесконечный лес на больших холмах. Казалось невообразимым, что это препятствие можно преодолеть на фургоне, запряженном лошадьми.