Искатель, 2004 №3 - Станислав Васильевич Родионов

— Что вы хотите сказать? — слегка окреп я голосом.

— Не ты стрелял, Палладьев.

Моим следующим вопросом должен быть «А кто?». Но я промолчал, поскольку весь разговор не имел смысла. Три пары глаз, три взгляда слились в один. Не презирающий, не злобный, не снисходительный, а скорее изучающий, с примесью любопытства. Разговор дальше повел полковник, моложавый и, чувствуется, из бывших оперов:

— Палладьев, твоих отпечатков на пистолете нет.

— Пистолет же вынули из моей руки…

— Вернее, они смазаны.

— Ничем не могу помочь, — отважился я почти на дерзость.

— Палладьев, но есть отпечатки на стволе, хорошие, как нарисованы.

— Тогда в чем же дело?

— Дело в том, что они не твои.

— А чьи же?

— Другого человека.

Когда бежал к ресторану, ощущал что-то неладное. Не только разумом, но и телом. Легкость в одежде. Пропала тяжесть пистолета. Но на бегу было не до тяжести. Теперь это не имело значения.

— Палладьев, ты сегодня брился? — заинтересовался полковник.

— Не успел.

— Одеколонился?

— Нет.

— Женскими духами пользуешься?

— Не «голубой».

— Почему же от пистолета несет дамским парфюмом?

— К чему вы клоните, товарищ полковник?

— Стреляла женщина.

Я был готов отвечать за убийство. Но психологические муки, которые впереди… Множество допросов, очные ставки, экспертизы, прокурор, суд, публика… Бессмысленные, потому что от признания я не откажусь.

— Игорь, — смягчил тон майор. — А ведь есть свидетель, который видел, как перед тобой за портьеру нырнула женщина.

— Видела обедающая?

— Нет, видела тебе известная Эмма.

— Она не в счет, она преступница.

Я оглядел кабинет удивленно; нет, ошарашенно, будто вынырнул из больших морских глубин и увидел… Ничего не увидел, кроме ненужных мне лиц. О какой ерунде они пекутся? Отпечатки, выстрелы, Эмма… А где Люба? Сидит у себя дома или в моей квартире? В особняке убитого Анатолия Семеновича? Или плачет где-нибудь в лесу под березкой?

— Опозорил всю милицию, — вдруг разозлился полковник.

— Нет, не опозорил, — засуетился я, достал из кармана помятый листок и положил на стол перед комиссией.

— Что это? — насупился майор.

— Рапорт о моем увольнении, подписанный вчерашним числом. Если приказ будет тоже вчерашним, то сегодня убийство совершил не лейтенант Палладьев, а гражданин Палладьев.

От последних двух слов «гражданин Палладьев» спазм поддел мое горло.

Расставаться с уголовным розыском… Видимо, я издал какой-то клекот. Чины смотрели на меня и ждали продолжения. Не дождавшись, майор непривычно спокойным голосом сказал:

— Игорь, она же авантюристка.

— Нет, она совестливая.

Почему молчит Рябинин? Пожимает плечами, дергает руками, блестит очками, словно кутается в невидимые одежды… Ему расследовать убийство. И Рябинин обездвижел, будто в одежды таки закутался.

— Игорь, ты понимаешь, что при нынешнем уровне криминалистики доказать, кто стрелял, труда не составит. Да и на первом же допросе вы с ней запутаетесь, потому что договориться, видимо, не успели. Но я о другом…

Он сделал длинную и значительную паузу. Майор и полковник смотрели на следователя с легким нетерпением — прокуратура всегда что-нибудь придумает. А во мне затеплилась безумная надежда — нет никакого убийства, а тянется длинный сон, сочиненный нечистой силой, чтобы отравить мою ночь счастья.

Рябинин заговорил:

— Допустим, будут судить Белокоровину. Восемнадцатилетней девушке сообщили, что задушен больной, который был ей как родственник. Стресс, сильное душевное волнение. Наказание ей грозит минимальное. И второй вариант, предполагаемый тобой: сотрудник уголовного розыска застрелил безоружного человека, учинив самосуд в общественном месте. А в какой-нибудь желтой газетенке будет статья типа «Менты распоясались». Как накажут этого мента? На полную катушку, лет на десять-пятнадцать. Ну? Стоит игра свеч?

Или я, или майор, или полковник ответили бы, но дверь открылась бесшумно, от сквозняка. И так же бесшумно, точно этим сквозняком внесло перышко, вошла Люба.

— Дяди, я застрелила…

Меня, еще не уволенного сотрудника, в изолятор временного содержания пропускали свободно. Любу туда поместили как умышленно совершившую тяжкое преступление. Других задержанных женщин не было, поэтому Люба сидела в одиночестве. Лицо осунулось, загар посветлел, носик стал острее, и взгляд, который доставал до совести. Я улыбнулся:

— Ты хорошо выглядишь.

— Нужно быть красивой всегда.

— Ну, зачем ты это сделала, зачем? — вырвалось у меня.

— Митька не человек…

— Его бы осудили.

— Игорь, ты же знаешь, как теперь судят… Адвокаты, присяжные, права человека, амнистии… Или под залог. И сволочь на свободе. А ведь я Анатолия Семеновича с ложечки кормила.

Мою передачу не проверяли. Кроме разной еды, которой я накупил без разбора, я принес журналы, чистую бумагу и книжки стихов, которые брал с лотков тоже без разбора.

— Люба, запиши мне, что тебе нужно из одежды, и вообще.

— Меня сегодня вечером отвезут в следственный изолятор.

— Люба, главное — не падать духом. Адвоката я нашел отменного…

— И какой получу срок?

— Неизвестно, но я надеюсь на условный приговор.

— Почему?

— Думаю, психолого-психиатрическая экспертиза установит, что ты действовала в состоянии невменяемости.

— Якобы спятила?

— В состоянии сильного душевного волнения.

Мы сидели на широкой лавке, притороченной к полу. Стены, когда-то выкрашенные в салатный цвет, стали мутными от грязной одежды сидельцев. И запах тех же сидельцев, смешанный с духом недоваренной капусты, въелся в штукатурку. Как же тут Люба, привыкшая к цветам и травам?

— Вот какая у меня судьба, — вздохнула Люба.

— В судьбу верят ленивые, — вспомнил я Рябинина.

— А не ленивые?

— Они ее делают.

— Вот я и сделала.

— Люба, мы сделаем ее вместе.

Чертовщина кругом! Человек сумел выделиться из материи, сложиться из элементов и веществ в разумное существо. И до сих пор ничего не понял в самом себе, не понял любви и не понял смысла жизни. Кто это сделает — будущие поколения? Или Бог?

— Люба, можно я поселюсь в твоем голубоватом домике, в Бурепроломе?

— Далеко же ездить на работу…

— Я ухожу из милиции.

— Куда?

— Задумали создать с Рябининым частное криминально-аналитическое агентство. Денег пока нет на помещение и обустройство.

— Я дам! Забыл, что имеешь дело с богачкой. Только вступлю в наследство…

Она умолкла, вспомнив, где находится. Мы сидели, прижавшись плечом к плечу. Где-то наверху, в здании РУВД, шло движение с топотом и голосами. Здесь же, в полуподвале, жизненные процессы замерли, как зимой в лесу. И в этой тишине я услышал неуверенное и невнятное:

— Любовь женщины всегда была сильнее любви мужчины.

— К чему сказала?

— Арест, срок, зона… Это мелочи.

— А что же не мелочи?

Она не то приподнялась, не то взметнулась и повисла на моем плече. Наши лица сблизились. Может быть, слились…

— Игорь, дождешься меня?

— Зачем спрашивать?

— Боже, после такой ночи — и тюрьма.

Губами я как бы ощупал