Искатель, 2004 №3 - Станислав Васильевич Родионов

Да хотя бы этот обыск: каким наполнишь его значением? Результатов нет, мусор, грязь, пыль… Тягомотная скука: даже понятые зевают. Исключением были рябининские очки, зыркающие любознательно.

Нет, они не зыркали, а смотрели строго целенаправленно, как по лучу. Их вектор я проследил: следователь прилепился взглядом к мусору. К той кучке, которую я уже просмотрел и прощупал.

— Жизнь надо наполнять содержанием. Даже этот мусор, — сказал Рябинин и нагнулся.

Разогнувшись, он показал нам небольшой тонюсенький листок, чуть крепче папиросной бумаги, с рисунком. Я его видел, но отбросил, решив, что он из журнала или рекламы.

— Что это, Сергей Георгиевич?

— Это улика, Игорь.

Подошел Севка, но Рябинин подозвал и понятых.

— Листок из маленькой книжечки с набросками рисунков. Девятнадцатый век…

— Тут иероглифы, — заметил Севка.

— Это манги Хокусаи. Им цены нет.

— Откуда же они здесь? — спросил я.

— Именно! Раритет! Который доказывает, что кафе было перевалкой на контрабандном пути. Листок в спешке потеряли.

До сих пор спокойный, Рябинин засуетился. Долго писал протокол, чуть ли не скопировав манги; достал фотоаппарат и все перефотографировал — манги, кучу с мусором, комнату и общий вид дома. Очки следователя сверкали как подсвеченные.

— Палладьев, вызови-ка криминалиста, пусть поищут «пальчики».

— Здесь ни одной плоскости.

— А глянцевые журнальчики, посуда?..

Севка усомнился в другом:

— Как такую ценность — Хокусаи — могли выкрасть?

— Э-э, голубчик, — усмехнулся Рябинин. — А как из кунсткамеры похитили индийское холодное оружие, подаренное Николаю II? В международном розыске числится более сорока антикварных предметов. Полотна Левитана и Айвазовского, скрипки Страдивари и Штайнера, фарфоровый барельеф Петра I… Всего не перечислить.

Приехал криминалист. Отпечатки пальцев всегда есть, но только чьи? Часа через два мы переместились на другой объект.

51

Громадный и красивый дом Дмитрия Брыкалова оказался чуть ли не виртуальным. Не кирпичный и не из бруса, а засыпной. Вместо второго этажа — неотделанный чердак. Узкие окна с хилыми одиночными рамами. Стены ничем не обшиты и не оклеены… Словно жить постоянно в нем не планировали.

Чувство убогости дополняли ломаная мебель, разбросанная одежда и битое стекло. Видно, покидали дом стремительно и брали лишь ценное да необходимое.

— Здесь могут быть «пальчики» Эммы, — предупредил Рябинин.

Севка вздохнул, работы предстояло больше, чем в кафе. Прежде всего потому, что в этом пустующем доме имелось пять комнат, но не было кухни. На чем же Взрывпакет готовил еду? На спиртовках, что ли? Впрочем, он ее не готовил: шашлыки на своем кострище у дороги, а пить кофе ходил в заведение Эммы.

Севка выгреб из платяного шкафа тугой сноп и сообщил для протокола:

— Одежда разная.

— Вот именно, — подтвердил Рябинин.

— Что?

— Разная. Давай-ка по каждому предмету.

— Сергей Георгиевич, да зачем? — удивился Севка ненужной скрупулезности.

— Фомин, мы с тобой на кого работаем?

— На государство.

— В конечном счете, но прежде всего мы работаем на суд. Допустим, Эмма заявит, что гражданина Брыкалова не знает и он ей никто. А в протоколе обыска записано, что в его шкафу висела дамская одежда, принадлежавшая гражданке Эмме.

Севка принялся раскладывать одежду по половому признаку. Я подрулил к следователю с вопросом, на который не мог найти оперативного ответа:

— Сергей Георгиевич, почему Белокоровину не допрашиваете? Подозревается в убийстве…

— Ты же мне все рассказал.

— Вы поверили?

— Игорь, я и до твоего рассказа знал, что она не убивала.

— Откуда?

— Чепуха же! Она давала отраву не один месяц, а скончался он именно в тот момент, когда племянник его навестил.

— Значит, как?

— Он не отравлен.

— А что?

— После вскрытия.

Я изловил себя на еще одном качестве, несовместимом с оперативной работой, — нетерпении. От нудности обыска у меня руки зудели. И долгие допросы мне не давались: как мучился с Любой. Кстати, что она делает? Готовится к похоронам?

— Ребята, отодвигаем шкаф.

— Почихаем, — ухмыльнулся Севка.

Кроме пыли там оказались части разобранного велосипеда, гаечные ключи, насосик… Ну, и пыль. Мы с Севкой взялись за края шкафа, ожидая команды двинуть его на свое место. Но команда не поступала, потому что следователь сам пребывал в позе деревянного шкафа. Взгляд лежал на какой-то железке, стекла очков хищно поблескивали.

— Что, Сергей Георгиевич? — не удержался я.

— Палладьев, хочешь нашу работу пустую наполнить смыслом?

Не ответив, я начал ощупывать зрением все зашкафные предметы. Ничего примечательного. Неужели… Я догадался, что не вижу, но уже знаю. Человек видит мозгом, опережая глаза…

Я ринулся, чтобы схватить и проверить…

— Отпечатки! — резанул крик следователя.

Я взял бумажкой…

Смотанная колесом проволока. Неплотно, потому что сталь — круг полметра в диаметре. Стальная проволока упруга и хочет распрямиться с дьявольской силой. Веревочкой схвачена поперек, чтобы сдержать ее прыть.

— Понятые подойдите. За шкафом, как вы увидели, мы нашли эту проволоку…

— Сергей Георгиевич, свежий отлом, — обратил внимание я.

— Точнее, откус, — согласился Рябинин.

— Думаете… — начал было Севка.

— Определенно! — перебил следователь. — Кусок проволоки из этого мотка резанул участкового по шее.

— Надо еще доказать, — сегодня Фомин был настроен скептически.

— Я же изъял кусок, натянутый меж деревьев. Экспертиза подтвердит стопроцентную идентичность проволоки, — заключил Рябинин.

Из пыльной комнаты мы вышли в сад подышать. На лице следователя прямо-таки отплясывала радость. А я надумал уходить с такой радостной службы. Сколько бывает удач: вор признался, убийцу поймали, отпечатки пальцев нашли, спрятанный труп откопали, бандитов в притоне накрыли… Или вот мы: за шкафом отыскали вескую улику. Меня удивляло, что успех с двумя уликами следователь относит на счет собственной проницательности.

— Сергей Георгиевич, а вы в судьбу верите?

— В судьбу верят ленивые.

— А не ленивые?

— Они судьбу делают.

52

Главное сделано — преступление раскрыто и, в сущности, доказано. Осталось только поймать, что считается задачей попроще. Поскольку главное сделано, то я утром не спешил и вел себя как нормальный гражданин. Почистил зубы, помахал гантелями и постоял под душем. Неужели так живут миллионы: высыпаются, чистят зубы, и, главное, не торопясь?

Я знал, что счастье свободы будет недолгим — приятные состояния долгими не бывают. И ошибся.

Телефон тут как тут. Заговорил он, разумеется, голосом майора.

— Палладьев, от дальнейшей работы по контрабанде ты отстраняешься.

Я молчал, сразу догадавшись о причине — из-за Любы. Но все-таки уточнил:

— Вы отстраняете?

— Нет, Рябинин.

Теперь я молчал, потому что не верил. Умный, приятный мужик, вчера так хорошо поработали.

— За что же?

— Бережет тебя как свидетеля.

— Не понял, товарищ майор.

— Ты же по указанию Эммы вез редкоземельные элементы. Значит, свидетель. А свидетелю нежелательно участвовать в расследовании, даже в форме оперативной работы.

От