Аберистуит, любовь моя - Малколм Прайс

– Расскажи ему историю, Джонни.

– И нам тоже; расскажи нам о Рио-Кайриог.

– Да, Джонни, расскажи!

Джонни снова присел и возобновил рассказ – уже спокойнее:

– Я тебе расскажу, как мы туда добрались; генерал Прхис заставил нас пройти маршем эти сто миль, замаскировавшись под миротворцев ООН. Он выдал нам на всех банку с голубой краской и велел покрасить наши каски. Вот как мы это сделали.

Я присвистнул, не зная, чего от меня ждут – восхищения или возмущения. Повисло молчание, а когда костер погас и лишь уголья светились, на мерцающем фоне далеких огней Абердовей Джонни рассказал нам историю Рио-Кайриог.

– По прибытии в Сан-Изадору мы расквартировались и отправились в трактир. Юный рядовой по имени Пантикелин был назначен играть в карты. Ничего особенного в нем не было. Парнишка не лучше остальных. Юный, перепуганный, мечтающий оказаться дома на родительской ферме, под сенью Кадер-Идрис. Так или иначе, его назначили. – Джонни выдержал паузу. – А может, его назначили, потому что был он надежный и трезвый. Из тех, кто уж точно не перепутает часы. Ведь в те деньки у всех были «роллексы» – дешевые, из войсковых магазинчиков.

– Он остановился вновь и тяжело вздохнул. – Да, может, поэтому его и назначили. – Джонни опять умолк, отхлебнул из банки. – Об этом пишут в твоих книжках?

– Да, об этом-то я слышал.

Он кивнул.

– Поначалу все шло отлично. Проиграть часы легко – трудность только в том, чтобы не бросалось в глаза. Едва выиграв «роллекс», бандиты умчались из города, по дороге паля в воздух из пистолетов. Часы «роллекс» в тех краях стоили десять годовых зарплат. После игры Пантикелин вернулся к своим однополчанам. Те в первом зале бара слушали радио. Шел полуфинал «Кубка Америк», и Бразилия играла против Аргентины. Там собрался весь город. Когда вошел этот парень, случилось что-то странное. Радио захлебнулось помехами. Крестьяне зашикали и принялись швырять в Пантикелина энчиладами. А пареньку стало страшно. Он понял, что, наверно, перепутал часы. Бандиты увезли настоящий «роллекс», а у него на запястье остался радиомаячок, и прямиком сюда летел сейчас «ланкастер». Тогда парнишка попытался снять эту штуку, но от ужаса у него заплетались пальцы, и застежка сломалась. Ну, как вы знаете, «роллексы» делают на века. И как парень ни старался, чертовы часы не снимались. Поэтому товарищи вывели его на свежий воздух – провентилировать вопрос. В запасе оставалось около часа, и все на взводе. Кто-то предложил парню совершить благородный поступок – сесть на мула и отъехать из города на пять миль. А он, конечно, взвился до небес и говорит: «Да пошли вы, мать-его, может, сами сядете на мулов и отъедете?» А они ему: «Так мы сможем спасти невинные жизни местных жителей». А он им: «А мне, мать-его, наплевать. Я в любом случае покойник». Тут подал голос медик и говорит: «Почему бы нам не ампутировать ему руку?» Всем идея кажется на редкость удачной, кроме самого Пантикелина, который теперь уже бы рад-радехонек отъехать от города миль на пять, сам просится. Но ему никто не верит. Тогда он пускается наутек, за ним гонятся. Он бежит через весь город, а у него на хвосте весь его взвод. В конце концов его ловят. Держат, всаживают ему укол морфия и ампутируют руку, как раз пониже локтя. Затем привязывают руку к спине мула и палят из винтовки. Бах! Мул первую милю пробежал меньше чем за минуту. Оставив Пантикелина спать под наркозом, они возвращаются к трактиру. Вскоре слышится далекий гул – выше границы облачности к ним приближается бомбардировщик. Остаются последние пять минут игры – Аргентина ведет один-ноль. Крестьяне на стульях усидеть не могут. Все как ополоумевшие делают ставки, столы завалены грудами денег. И скажите на милость – едва входят солдаты, радио опять захлебывается помехами. Оказывается, радиоволны как-то там отражались от касок. Получается, оттяпали парню руку за здорово живешь. Все, конечно, немного расстроились, но уговорились – парню ничего не рассказывать, когда он очнется. В конце концов, если с теми часами, что были на ампутированной руке, все в порядке, бандиты с самого начала увезли с собой те, что с передатчиком. Тут гул самолета становится громче, все выходят из трактира поглядеть, какой будет фейерверк. И с крыши трактира любуются, как бомбардировщик скидывает 14 000 фунтов мощной взрывчатки и фосфора на сиротский приют. Оказывается, бандит пожертвовал часы одной из святых сестер. Двадцать семь детей убито. Не прошло и нескольких часов, как против нас обратились все косы, топоры и лопаты на сто миль в округе. Когда же мы стали отступать, пошел дождь и смыл маскировку с наших касок.

Когда он закончил, я не знал, что сказать. Никто не знал. Повисло долгое молчание, а потом люди один за одним начали вставать и уходить. Я поблагодарил ветеранов за радуйте и поднялся на ноги. Когда я уходил, Джонни-рассказчик как бы отдал мне честь на прощание. В тот же миг полыхнула ветка в костре, и отсвет озарил половину его тела. Тут я понял, почему из всех собравшихся в ту ночь только он имел право рассказать истинную историю Рио-Кайриог. У него не было левой руки ниже локтя.

Когда я вернулся к трейлеру – сваренному из двух списанных после аварии половинок и нигде не числившемуся, незаметному с дороги, к тому трейлеру, о котором даже сторож не знал ничего, – я обнаружил, что рядом стоит полицейская машина.