Пончиковый легион - Джо Р. Лансдейл

когда станет скучно, или какое-то время побыть друг с другом. Братишка, я должен спросить тебя кое о чем. Я хотел бы убедиться, что все тут понимают: никто не связан никаким обещанием, – хотя я, само собой, до конца своих дней буду считать тебя лжецом и ссыкуном, если ты не сдержишь свое слово. Мы порешили, что не сдадимся, но порешили до того, как они сделали рагу из тех двух братцев у меня дома. Если у кого-нибудь возникнет желание выйти из игры, я могу попробовать связаться с Гоу-Гоу и сказать, что вы, ребята, завязали. Возможно, это сработает. А может, и нет.

– Ты же знаешь, я с тобой, – сказал я.

– Я на это рассчитывал.

– Я тоже, – произнесла Скрэппи. – Мне просто жалко себя. Это не столько страх, сколько чувство, что я не хочу умирать до того, как хоть что-то в своей жизни сделаю. Помимо того, как колесить в кемпере.

– Возможно, я потом пожалею об этом, но я тоже остаюсь, – сказала Черри.

34

Проползли несколько дней. Строительство нашего Аламоса выглядело уже не такой хорошей идеей, а неоправданно большими тратами. Поначалу тон всему задавала паника. Теперь на смену ей пришла самоуспокоенность. С таким надо поосторожнее. И та и другая крайности могут оказаться смертельными.

Возможно, убийцы братьев имели на них зуб, выследили и прикончили в офисе Феликса. Возможно, это не имело никакого отношения к культу летающих тарелок, а стало просто совпадением крайне маловероятных событий. А может, Луна на самом деле сделана из молодого сыра, а какашки, которые вы смыли, готовили вам месть, плавая в септике.

Мы со Скрэппи проводили некоторое время у Феликса, а они с Черри периодически приезжали к нам, всегда обращая внимание на идущие следом машины или проверяя, не поджидает ли нас кто у дверей.

К концу первой недели я и Скрэппи насмотрелись телевизора достаточно, чтобы наши глаза окаменели, и залюбили друг друга до такой степени, что вконец обессилели. Мы слишком много ели, совсем не получали физической нагрузки, и нервы наши слегка расшатались, хотя, как ни странно, никто из нас не убил и не сожрал другого.

Я по-прежнему не потреблял омлетов. Мало читал. Совсем не писал. Часто смотрел в окна и то и дело вечерами и ночами проверял ставни и двери. И даже принюхивался, пытаясь уловить мерзкий запах разгоряченного шимпанзе.

Cо временем я вновь начал заниматься ходьбой на своей беговой дорожке. Пару дней ощущение было такое, будто я в жизни этого не делал, но потом я вошел в ритм. А Скрэппи начала практиковать йогу на специальном коврике, принесенном из кемпера. Она тренировалась перед диваном. Оказалось, она весьма продвинута в этом деле. У меня от одного взгляда на такое позвоночник ныл.

Как-то раз, когда я занимался на своей дорожке, у меня на мобильнике заиграла Purple Haze, просигнализировав о том, что кто-то находится у ворот. Я выключил дорожку и заглянул в ноутбук на столе. Скрэппи присоединилась ко мне. Мы увидели перед воротами белую полицейскую машину. Клацнув одной-другой клавишами, я повернул камеру у ворот и разглядел, кто за рулем. Шеф Джон Патрик Нельсон. На сиденье рядом – псина, достаточно крупная, чтобы охранять врата ада.

Я щелкнул еще одной клавишей, и ворота открылись. Шеф подрулил к дому. Я взял дробовик, Скрэппи – свой Боуи, и мы вышли на крыльцо и стали ждать. Я не чувствовал в себе уверенности в том, что могу доверять шефу Нельсону, но и особого страха перед ним – тоже. Мы устроились за столом, и я положил на него дробовик – на виду у всех. Скрэппи села с Боуи в ножнах на коленях.

Шеф Нельсон припарковался за кемпером Скрэппи и вразвалочку направился к крыльцу; живот опережал его на добрый фут. Шеф нес большой бумажный пакет. Собака следовала за ним – как я предположил, в ее исполнении это было подкрадывание.

Поднявшись с псиной на веранду, шеф поздоровался:

– Приветствую, мальчики и девочки.

– Привет-привет, – откликнулся я.

– Заблудились? – поинтересовалась Скрэппи.

– Вообще-то я искал дом Чарли – точнее, попросил помощника Дункана поискать его для меня. В отличие от Барни, у него два глаза. Я к вам с подарком.

– Ни у кого из нас сегодня нет дня рождения, – сказал я.

Он водрузил пакет на стол рядом с моим дробовиком и уселся в кресло с небрежностью давнего постояльца. Псина улеглась у его ног.

– Я так полагаю, этой собаке только что сделали маникюр, – произнесла Скрэппи.

– Ага.

– Не укусит? – уточнил я.

– В большинстве случаев мой пес безопасен. Скомандую ему: «Порви» – становится опасным. Скомандую ему: «Стоп» – он останавливается. И он знает, что сейчас я ничего ему не командую, произнося эти слова. Все дело в тоне голоса.

– Немецкая овчарка? – спросила Скрэппи.

– Помесь бельгийской малинуа с кем-то. Может, с медведем. Тэг бейсбольную биту может перекусить.

Шеф Нельсон достал из пакета гамбургер и дал псу. Тот парой стремительных движений челюстями расправился с едой – его хозяин еще не успел вытащить из того же пакета бургер для себя. Сам шеф ел немного медленней. Он достал огромный картонный контейнер с картошкой фри и положил поверх мешка как поверх плейсмата. Вскрыл зубами упаковку кетчупа и вылил соус на мешок, чтобы макать в него ломтики картошки.

Очевидно, шеф рос без мамы, которая могла бы научить его, что, собираясь есть на глазах у людей, ты должен принести столько, чтобы хватило на всех.

– Так ваш подарок – это то, что останется от вашей картошки? – спросила Скрэппи. – Хотя трудно представить, будто что-то останется. У вас отменный аппетит, шеф.

– Приходится поддерживать брюшко, – заявил Нельсон. – У него свои требования. А мой подарок, за вычетом упаковочной бумаги и большого красного банта, вот каков: я думал о том, что вы мне сказали. А также думал о том, что сказал в ответ вам. О том, что в городе весьма ценят доходы от помешавшихся на летающих тарелках, а у меня желание переворачивать тележку с яблоками отсутствует напрочь. Но я пришел к мысли – слегка болезненной, – что, возможно, я вижу происходящее в Мэйтауне так, как мне хотелось бы видеть. А еще я думаю о будущей своей отставке, и, когда я о ней думаю, у меня малость екает селезенка. Я не из тех, кто планирует на пенсии каждый день таскаться на рыбалку или играть в гольф. Я просто некоторое время спокойно посижу на своей жирной заднице, а потом перейду на