Ожерелье Клеопатры - Михаил Палев

Ковригин не согласился с выводом Таврова:

– А с чего дураки-то, Валерий Иванович? Ну, продал Пургин дачу Обнорской для ее отца, так все равно она там не собиралась появляться до весны. Решила дочь к себе старого больного отца забрать; купила ему дачу поближе к Москве, чтобы на свежем воздухе и в пределах досягаемости; купила у знакомых, чтобы без какого-либо риска, – что же тут подозрительного? Что-то вы не туда, извините, смотрите… Вам-то своей женой поручил Обнорский заниматься, так что ваш интерес понятен, а наше дело – Морозова и Мамедова искать. Я не резко высказался?

* * *

Обнорский явился в офис Таврова в назначенный срок, подписал договор и заплатил оговоренный аванс.

– Когда подъехать техническому специалисту, чтобы взять квартиру на видео– и аудиоконтроль? – спросил Тавров.

– Давайте завтра после двух, – предложил Обнорский. – Я с обеда поеду домой, а жена в районе двенадцати собиралась отправиться на дачу, так что вернется не раньше четырех часов. Если вообще в этот день вернется – может и там заночевать.

– Скажите, Дмитрий Сергеевич, а дачу ваша супруга приобрела у Пургина? – поинтересовался Тавров.

– Да, причем совершенно неожиданно и не посоветовавшись со мной, – с досадой поведал Обнорский.

– А чем она мотивировала покупку?

– Ухудшением здоровья ее отца. Якобы нездоровый питерский климат и ужасная экология в районе Литейного проспекта просто его убивают! Она у кого-то одолжила денег под залог отцовской квартиры в Питере.

– Да, но вроде после выхода в отставку генерал Кернов поселился на даче, – припомнил Тавров слова Обнорской.

– О, так вы и это знаете? – покосился на него Обнорский. – Это хорошо, что вы уже навели справки о моей жене… практически уже бывшей жене. Хоть имеете представление, что она за особа! Вообще-то эта дача принадлежала еще деду Анны, тоже генералу. Но и ее отец тоже, выйдя на пенсию, поселился на старой даче в Пушкине, а в огромной квартире на Литейном осталась Анна. Когда же умерла ее мать, у отца серьезно начало сердце пошаливать, и его уговорили снова переехать в Питер, поближе к цивилизации и современной медицине. А дачу в Пушкине мы тогда продали, чтобы вложить деньги в бизнес. Ну, и старику тоже деньги не лишние: сейчас на генеральскую пенсию не очень-то развернешься.

– А на этой новой даче под Москвой вы когда-нибудь бывали?

– С какой стати?! – удивился Обнорский. – Куплена она фактически на деньги тестя и на его имя, так что я никакого отношения к этой даче не имею. Я даже не знаю, где она находится!

– А ваша квартира в Москве кому принадлежит?

– Нам с Анной – она в долевой собственности.

– В равных долях? – уточнил Тавров.

– Нет, у меня две доли, а у Анны одна. Дело в том, что ее приватизировали в равных долях, когда был жив мой отец, – пояснил Обнорский. – Ведь это квартира моих родителей.

– И последний вопрос: вам знакомо это украшение? – спросил Тавров, выкладывая на стол переданную Шоном фотографию ожерелья.

Обнорский взял в руки фотографию и с волнением воскликнул:

– Точно такое же ожерелье я видел на Оле! На Пургиной!

– И когда вы последний раз видели это украшение?

– Не помню… Нет, не могу вспомнить! На моей памяти она его надевала всего раза два. Сказала, что это подарок мужа, а мужу досталось по наследству от бабушки.

– Я получил информацию, что Пургина продала это ожерелье вашей жене, – закинул удочку Тавров.

– Что?! – поразился Обнорский. – Быть этого не может! Оля говорила, что муж очень дорожит этим украшением и все порывается положить его на хранение в банк. Нет, это исключено! Тем более что, если бы Анна приобрела украшение, она бы его непременно хоть раз надела – типично женское тщеславие, понимаете? В любом случае я был бы в курсе!