Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

Внедорожника нет, будто никогда и не было. За двумя фонарями при въезде на гостиничную парковку – сплошная темень.

Плечи сводит судорогой оттого, что я отчаянно вцепилась в руль. Приходится обратиться к силе воли, чтобы вынудить пальцы постепенно разжаться и дать рукам упасть на колени. Морщась, я ощупываю шишку на своем лбу, под линией волос.

Она определенно настоящая.

Не стоит ли что‑то предпринять? Позвонить кому‑нибудь?

И что я скажу? «Ой, там была машина! Кажется, черная, или, может, синяя, или темно-серая, не знаю точно». – «Вы запомнили номер?» – «Нет, я его почти не видела, машина ехала слишком близко».

Выбравшись наружу, я обхожу свой «Неон». Будто разбитого переднего бампера было мало! Задний теперь выглядит ничуть не лучше, но это вряд ли кого‑то удивит. Скорее, люди заинтересуются, под действием каких веществ я садилась за руль, а на этот вопрос отвечать мне не хочется.

Пошатываясь, я бреду к гостинице. Администраторша за стойкой как‑то странно на меня смотрит, хотя прямо сейчас это легко объяснить либо моей паранойей, либо отходняком от таблеток. Я прокладываю маршрут к своему номеру, вставляю карточку-ключ в щель замка и только тогда замечаю полоску света, которая пробивается из-под плохо пригнанной двери.

Моя зависшая над дверной ручкой ладонь замирает в нерешительности. Я совершенно точно помню, что выключала свет перед уходом.

Только не это в придачу, не мой гостиничный номер. Куда я теперь денусь? Как объясню это Шону? Эта последняя мысль пугает меня больше, чем проблема бездомности.

За дверью что‑то скрипит (пружины кровати?), после чего раздаются тихие шаги, которые начинают приближаться к двери. Я едва успеваю отпрянуть, когда та распахивается.

Единственного взгляда мне достаточно, чтобы узнать широкоплечий силуэт, темнеющий на фоне тускло освещенной комнаты. Это Шон.

Глава двадцать первая

Застыв перед дверью своего номера, я начинаю было что‑то бормотать, но Шон широким жестом приглашает меня внутрь, и я подчиняюсь.

– Я только что разговаривал с Жаклин. Она на тебя не сердится, хотя ее муж, конечно, вне себя. Вообще, мне даже не хочется повторять все то, что он на меня вывалил, это едва ли что‑то изменит. И уж точно никому не поможет.

– А ты…

– Что я?

– Ты на меня злишься?

Шон вздыхает.

– Лэйн…

– Пожалуйста, – торопливо бормочу я, – не надо. Что бы ты ни собирался сказать, не надо.

– И что, по-твоему, я собирался сказать?

– Много чего. Обычные фразы. Просто дай я попытаюсь все объяснить.

– А что тут объяснять?

– Насчет Хасинты, – говорю я, спотыкаясь о собственные слова. Мне ясно, что с каждой секундой терпение Шона все больше иссякает, а мне так много нужно ему рассказать! – Хасинта, которая сестра. Тетя Оливии…

Это определение заставляет меня как-то поежиться.

– Она не все рассказала. Я не знаю, в чем дело, но…

Шон качает головой.

– Позволь мне самому разобраться с Хасинтой, хорошо?

– Ты сейчас о чем? Тебе…

«Тебе что‑то известно?» – собиралась спросить я, но Шон перебивает:

– Я сейчас о том, что собирать головоломки и общаться со свидетелями – моя работа. И мне бывает гораздо проще разговорить человека, когда никто не пытается потихоньку подобраться к нему у меня за спиной, чтобы требовать с него объяснений.

Мне нужно присесть, но здесь кроме кровати садиться некуда, – поэтому я плюхаюсь на нее. Теперь Шон говорит, нависая надо мной, и мне это совсем не по вкусу.

– Я знаю, ты все это делаешь, потому что тебе не наплевать. И я не хотел этого говорить, но твои попытки устроить самосуд, или чем бы там они ни были, могут только навредить Оливии, а не помочь ей. Ты меня понимаешь?

Такое ощущение, будто меня двинули под дых каким‑то поленом. Я крепко зажмуриваюсь и поэтому, когда Шон усаживается рядом со мной, слышу только скрип пружин и колыхание матраса. Он сел не вплотную; нас разделяет приличное расстояние, фута в два. На слух точнее не определишь.

– Я ничего не хотела испортить, – говорю я. – Прости.

– Помнишь, когда я впервые привез тебя сюда, ты сказала, что ты – не плохой человек?

Неужели. Как только язык повернулся?

– Если ты больше в это не веришь, я тебя не виню.

– Мне кажется, ты сама в это не веришь. В этом‑то вся проблема.

Клубок боли, намотавшийся в моей груди, не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть. Как Шон может так ясно видеть сквозь все мои слои, все мои защиты, прямо сквозь череп и закоулки мозговых извилин то, чего не видно мне? Как у него это получается? Он знает меня лучше, чем я сама…

– Моя жизнь закончилась в том подвале, Шон. А тело по какой‑то причине забыло умереть. И вот я мотаюсь туда-сюда, тело без души, жду не дождусь, пока кто‑нибудь не придет и не выдернет мою вилку из розетки.

Шон не отвечает. Вместо этого он протягивает руку и накрывает мою ладонь своей. Зря он так, ведь его прикосновение плавит меня изнутри.

– Не будь у тебя души, судьба Оливии тебя бы не обеспокоила. И ты не решилась бы помочь мне.

Разве не решилась бы? Действительно ли я сделала это ради Оливии – или моими действиями управляла эгоистичная, глубоко запрятанная надежда? Надежда найти ответы, нащупать настоящую причину, по которой я все еще жива? Или все это – только ради Шона? Потому что я готова выполнить любую его просьбу.

– Ты намного лучше, чем привыкла думать! Ты храбрая. И сильная. И у тебя доброе сердце.

– От этого мне не легче.

– Нельзя жить, не имея сердца.

– Кое-кому удается… – Моя улыбка остра, как бритва. Шону известно, кого именно я имею в виду.

– Это как раз те люди, кто на самом деле не живут. Они только думают, что живут, но ошибаются. Внутри они мертвы. И всякий раз, когда им удается внушить тебе подобные мысли, они празднуют победу. Не позволяй им.

Я гляжу в пол.

– А может, я просто жду, пока не стану одной из них? У меня внутри пустота, я постоянно ее чувствую. Я…

Чуть не рассказала Шону о таблетках, но вовремя успеваю себя одернуть.

– Неправда. Ты заслуживаешь хорошего. Лучшего… – Протянув руку, Шон отводит в сторону упрямый штопор прядки, которая вечно лезет мне в глаза. – Ты заслуживаешь всего самого прекрасного в этом мире.

Мы целуемся. В защиту Шона могу сказать, что завладела инициативой с