Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

И лишь отчасти отдаю себе отчет в том, что мои руки самопроизвольно избавляются от слоев одежды на Шоне: сначала в сторону летит модная куртка, затем мои пальцы, дрожа, расстегивают пуговицы на рубашке, начиная с воротника. Пожатием плеч я скидываю на пол собственную куртку. Спрятанные в ее карманах таблетки больше мне не нужны: минуту назад я была раздавлена и разбита, но теперь вернула себе сладостное забытье. Парю высоко над землей. Наверное, это единственное, что сейчас поддерживает меня на плаву, не дает рухнуть в жесткие объятия реальности и осознать происходящее. Только так мои руки и мои губы могут продолжать делать то, что делают, не задаваясь лишними вопросами.

Опускаясь на кровать под смятым покрывалом, я тяну Шона за собой и наконец стаскиваю с него рубашку, чтобы пустить свои ладони в странствие по его горячей коже, по выпуклым мышцам пресса и груди. Мои губы пробегают вдоль его ключицы, и я чувствую, как он вздрагивает под их легким касанием.

– Лэйн… – горячим шепотом мне на ушко. Приходится прикусить губу, чтобы сдержать стон, настолько сильно я его хочу. – Лэйн, пожалуйста…

Все, что пожелаешь. Я твоя. Всегда была твоей.

И тем нестерпимей ожог от продолжения:

– Нет… только не так. Не здесь. Лэйн, перестань.

Он отстраняется, и я с лету хлопаюсь назад в свое тело. Будто кто‑то щелкнул выключателем, обрывая пьянящий кайф; все, что мне остается, – это стыд, горечь и ощущение бездонной дымящейся дыры точно по центру груди.

Шон опускается передо мной на колени, лицо искажено душевными терзаниями.

– Нам не стоит этого делать.

– Но мне этого хочется, – упрямо говорю я, борясь со слезами, которые уже скапливаются в горле.

– Ты расстроена. У тебя был тяжелый день.

– По-твоему, я не в состоянии решать, чего я хочу, а чего – нет? Так, что ли?

– Этого я не говорил.

– Тогда, если ты меня не хочешь, просто скажи об этом. Только быстрее. Нет нужды с этим тянуть, жалея меня.

Он падает на матрас и трет глаза основаниями ладоней.

– Боже, ты так думаешь? Что я не хочу тебя? Думаешь, это единственная причина?

– А какие еще могут быть причины?

Терзаемая совестью, я дергаю вниз подол своего свитшота, разглаживаю на бедрах. Воспоминание о его руках все еще печет мне кожу.

– Их множество. Я гораздо старше, например. Разница в возрасте больше десяти лет, и тебя это не беспокоит?

– Ничуть. Я влюбилась в тебя, когда впервые увидела, а мне тогда было тринадцать.

Пожалуй, еще ничего такого же откровенного, такого честного никогда не слетало с моих губ. Зрелище того, как Шон вздрагивает, словно я влепила ему пощечину, – будто мой единственный «момент истины» стал оскорблением, – причиняет боль на уровне куда глубже физического.

– Это неправильно. Сразу в таком количестве смыслов, что фиг сосчитаешь, – говорит он.

– А мне все равно. Я хочу тебя. Ты – единственный мужчина, которого я когда‑либо хотела.

Я тянусь к пряжке ремня на его поясе.

Шон не бьет меня по рукам.

И мы падаем. Мы прыгаем с обрыва в пустоту, и я не могу понять, парим мы или несемся навстречу смерти.

Но прямо сейчас это неважно.

* * *

А потом я не могу смотреть ему в глаза. Боюсь того, что прочту в них. Боюсь, что далее последует разговор о том, что нам не стоило этого делать, что это никогда не должно повториться и так далее. А после Шон встанет, оденется и уйдет.

Эта мысль жутко меня гнетет. Поэтому я просто сворачиваюсь в клубочек рядом с Шоном, греясь в тепле его тела. Потянувшись, Шон перекидывает через меня руку.

– Ни разу даже не спрашивала… – бормочу я. – У тебя есть кто‑нибудь?

Несколько секунд Шон не шевелится, и я задаюсь вопросом, действительно ли я осмелилась произнести это вслух. Затем он приподнимается на локте и поворачивается ко мне лицом. Тело у Шона такое мощное, что он почти целиком заполняет и эту двуспальную кровать, и сам номер. Из-за этого мне кажется, что мы находимся в кукольном домике, где всё, кроме нас самих, – понарошку.

– Никого, – говорит он. – Не в таком смысле, во всяком случае.

Я вспоминаю о женском голосе, ответившем на мой звонок, и эта мысль, похоже, отражается на моем лице, потому что Шон подтягивает меня ближе:

– Было когда‑то, но не сложилось. Теперь это в прошлом.

Значит, с той женщиной у него случился «роман на одну ночь»? Просто ему попалась подружка с начисто отбитым чувством такта, готовая хватать чужие трубки? А наши с ним отношения как прикажете называть?

Прежде чем любой из этих вопросов успевает вырваться наружу и все испортить, Шон тихо произносит:

– А как насчет тебя?

– Шутишь?

– Брось, должен же быть хоть кто‑то. Какой‑то парень?

Черт… Отлично помню ту заваленную папками конуру в полицейском участке, где я подробно отвечала на расспросы другого следователя. Все мои откровения писались на телефон, и Шон об этом знает. Конечно же, знает: должно быть, он десятки раз переслушивал запись того жуткого допроса.

– Никого! – твердо объявляю я.

Шон притягивает меня ближе, но я уже не знаю, смогу ли и дальше выдерживать эту близость, больше не несущую утешения. Жар его тела сделался удушающим, а вес его руки – непомерным. Ребра стиснуты такими тесными объятиями, что, кажется, мои куриные косточки гнутся и вот-вот сломаются. Я потихоньку выкручиваюсь из хватки Шона, и он приглушенно крякает от удивления, но не пытается меня удержать. Встав с кровати, я запираюсь в уборной и включаю кран на полную мощность, чтобы вытряхнуть из своего тайничка порцию транквилизаторов. Она поможет мне успокоиться и продержаться без снов пару часов как минимум. Проглотив пилюлю, я приседаю на корточки, втиснув грудь в колени и надежно уперевшись в бортик ванны спиной, ожидая, когда та начнет действовать.

Опустив лоб на колени, я закрываю глаза; холод и твердость моей фаянсовой опоры – единственная связь с реальностью, а саднящая боль в промежности – единственное свидетельство тому, что между нами что‑то произошло. В моих мечтах это выглядело несколько иначе, но разве бывает по-другому?

Прикрутив воду, я выглядываю за дверь уборной; Шон лежит, укрытый по пояс тонким гостиничным одеялом. Широкая спина четко выделяется на фоне бледно-зеленых простыней, и мое сердце пускается