Красное бикини и черные чулки - Елена Яковлева

— Ты что — пьяная? — спросила я, наклоняясь над Жанкой и на всякий случай принюхиваясь.

— Да на меня напали, ты что — не видишь? — Жанка колыхалась на полу, как студень.

— Кто? — завертела я головой, но так никого и не узрела. — Уже убежал?

— Да здесь, он, здесь…

— Где? — Я взбежала по лестнице на полпролета и, задрав голову, посмотрела вверх.

— Да тут он, подо мной, — пропыхтела Жанка, тяжело отдуваясь.

— Под тобой? — Я подошла к Жанке поближе и с ужасом разглядела торчащие из-под нее ноги в брюках дудочкой и хорошо начищенных ботинках армейского образца. — Ты что, его задавила?

— Живой он, дышит. — Жанка прислушалась. — Ка-ак накинется и давай душить…

— Ты уверена? Может, тебе показалось? — усомнилась я.

— Ага, показалось… Удавку накинул, маньяк… — Жанка вытащила из-за пазухи какую-то тряпку. — Вот, полюбуйся!

Я протянула руку, подхватила что-то невесомое и ужасно знакомое на ощупь и сразу стала задыхаться, как будто бы на моей, а не на Жанкиной шее удавку затянули.

— Черный чулок… — прошептала я в полуобмороке. — Черный чулок…

А Жанка с воинственным кличем «Ах ты, сволочь!» набросилась на полураздавленного злоумышленника и ну катать его по полу, как бильярдный шар. И не утихомирилась, пока он пару раз не стукнулся головой о стенку и не издал какой-то жалобный птичий клекот.

— Да хватит тебе, — я схватила ее за полу ондатровой кацавейки, — давай лучше посмотрим, кто это.

— Давай, — согласилась Жанка, — только тут не видно ни фига. Ну ни одной лампочки на весь подъезд!

Тогда я настежь распахнула дверь своей квартиры, так что луч света из прихожей аккурат упал на Жанкиного душителя. И хотя физиономия у него была в экскрементах таксы с шестого этажа и в отметинах от Жанкиных ногтей, я сразу узнала в нем Мелкого Пакостника. Жанка, судя по ее сдавленному стону, тоже. А Мелкий Пакостник отполз к стене, поджал к животу свои тощие ножки в брючках-дудочках и захныкал:

— Это все вы… Вы… Вы выпу-устили джинна… Вы…

Я вся похолодела и выдохнула в воротник Жанкиной кацавейки:

— Это он убил Маню!

— Этот заморыш? — Жанка склонила голову к плечу и придирчиво оглядела плачущего Пакостника.

— Он… Точно он!.. — зацокала я зубами. — И это он мне звонил тогда… Ну, когда Маня была еще жива и гарцевала в окне, помнишь? Он голос изменил, но текст был тот же. Про джинна…

— А все вы… вы… — с укоризной выговаривал нам Пакостник сквозь судорожные всхлипывания. Будто нарочно усердствовал, чтобы у нас последние сомнения на его счет рассеялись. — Зачем вы джинна выпустили? Зачем?.. Пусть бы он сидел себе… Не мешал ведь никому… Никому не мешал…

Жанка внимательно выслушала его выступление, и глазки ее победно засверкали.

— Все, вызываю Кошмарова, — не терпящим возражений тоном объявила она. — Пусть приедет и полюбуется, какая гнида всех душила, пока он безвинного Порфирия мордовал! — И полезла в свой картофельный мешок за мобильником.

* * *

Кошмаров, конечно же, приехал. И полюбовался. Сначала с иронической ухмылкой на устах, потом, уже после того, как Пакостник специально для него исполнил свою коронную арию про джинна, заметно приосанился. А уж когда гражданин Багнюк без всякого протокола стал «колоться» на полную катушку, и вовсе желваками пошел. И так заслушался, что даже не обращал внимания на Жанку, которая то и дело перебивала откровения Пакостника неорганизованными выкриками, сопровождаемыми звонкими шлепками по собственным ляжкам:

— Ну, что я говорила?! Я говорила, что Порфирий тут ни при чем, или нет?!

— Джинна… Джинна вы выпустили… — монотонно зудел Пакосник, раскачиваясь из стороны в сторону.

А дальше пошли обращения уже исключительно в мой адрес, повергшие меня в тихий ужас:

— Вы… Вы, Марина Владимировна, выпустили… Я на вас десять лет молился… Несмотря ни на что… На ваши романы и связи неразборчивые… Как на икону… Мне ничего не надо было, а вы меня отвергли… Зачем вы меня отвергли и прогнали?..

Отвергла? Я его отвергла? Это когда же, соображала я, заливаясь краской под пристальным взглядом Кошмарова. Ах, это он о том случае, когда мы столкнулись в вестибюле Дома радио, а я, злая на Жанку, передавшую Кошмарову фотографию Вице, его не очень вежливо отшила?

— …Вы оттолкнули меня… Безжалостно… Выбросили, как старую ветошь… — Пакостник зашелся в рыданиях. — И я не смог этого пережить… Не смог… Я пришел, чтобы поставить наконец точку… Чтобы больше никогда не страдать… Никогда…

— Слышите? Слышите? — заверещала Жанка торжествующе. — Он во всем признается!

А Кошмаров присел рядом с Пакостником на корточки и сухо уточнил:

— Значит, вы признаете, что пытались убить присутствующую здесь Марину Владимировну Соловьеву? Я правильно понял?

— Да, признаю! — хлюпнул носом Пакостник и гордо поднял лысую рептилью головенку. — Потому что она выпустила джинна из бутылки!

— А присутствующую здесь Жанну Аркадьевну Хвостову вы, выходит, по ошибке душили? — не забывал исправно исполнять свои следственные функции Кошмаров.

— Ну да, по ошибке. Перепутал в состоянии аффекта… — уныло подтвердил Пакостник и сердито покосился на ликующую Жанку. — Чуть не задавила… Корова…

Жанка, надо отдать ей должное, не растерялась и тут же встряла:

— Прошу занести в протокол факт оскорбления потерпевшей!

Кошмаров пообещал ей, что занесет, а я попыталась представить, что было бы со мной, не произойди эта самая путаница. Невероятная, если сравнить наши с Жанкой габариты. Но если принять во внимание состояние аффекта, в котором, по его же признанию, находился Пакостник… Кстати, он, хоть и хлипкий на вид, но с Маней как-то справился! А с Пахомихой? А кто сказал, что Пахомиха — это его работа? А чья, позвольте вас спросить? И сколько еще маньяков на душу населения рыщет по нашему захолустью в противном случае?