Утесы Бедлама - Наташа Полли

Вернувшись в церковь, я сварил кофе и выпил его, наблюдая, как снаружи на землю падает снег. Ветер кружил его и пыльцу, создавая яркие волны света в скрипящих белых деревьях. Я надеялся, что с Клемом все было в порядке. Быстрым шагом он уже должен был дойти до Крусеро, хотя снегопад наверняка замедлил его. Оставалось надеяться на удачу: возможно, в долинах погода была лучше.

Рафаэль вошел на кухню, принеся с собой порыв холодного воздуха и случайные частички пыльцы. Когда я протянул ему чашку с кофе, он посмотрел на меня так, как смотрят жены морских офицеров на своих мужей, когда те отвыкают от жизни на суше и начинают предлагать гостям вино в кружках. Но он взял чашку.

– То, что сказала Инти, – неожиданно произнес Рафаэль. Я удивленно обернулся. В тот момент я грел молоко для себя, стоя рядом с печью. Оно закипало очень медленно. – Мой дядя работал священником здесь семьдесят лет назад. Он был… Это сложно объяснить. Он был старше моей матери на тридцать лет. Я знаю, это звучит странно, но он был моим дядей. Все говорили, что мы очень похожи. Он пропал в лесу. Все священники пропадают. Только мы можем пересекать границу, поэтому никто нас не ищет, и мы умираем. Там водятся медведи, волки. Вот и все. – Рафаэль вздохнул. – Люди любят выдумывать. К сожалению, здесь нет театров.

– Как жаль. А я-то восхищался, как хорошо вы выглядите для человека, которому сто десять лет.

Рафаэль едва заметно улыбнулся, словно для него было чем-то новым и странным улыбаться по этому поводу людям, не верившим, что его похитили феи.

Мне не хотелось спать, поэтому я сел возле печи и начал рисовать ветку белого дерева, которую принес с улицы. Рафаэль поставил кувшин воды рядом с печью, намекая на то, чтобы я следил за искрами, поэтому для надежности я поставил ветку в кувшин. Он сел напротив меня, достал моток веревки и привязал конец к отверстию в столе. Затем он погрузился в чтение «Дон Кихота», изредка перелистывая страницы. От основной веревки иногда расходились веревки поменьше, словно у главной мысли появлялись второстепенные. Порой от этих веревок тоже расходились новые, но это происходило редко.

Когда я открыл свой альбом для рисования, из него выпало письмо. Я собирался вложить его обратно между страниц, как вдруг вспомнил о том, что должен был сделать. Я понял не сразу, потому что мы с Рафаэлем впервые отдыхали – без ребенка и домашних дел. К тому же я не задумывался, что именно Рафаэль был священником в Нью-Бетлехеме. Когда Кэролайн сказала, что письмо предназначалось священнику, я представил низенького старичка-испанца в широкой шляпе.

– Ах, я совсем забыл, – воскликнул я в тишине. – Мой дедушка написал письмо. Полагаю, вашему дяде. – Я помолчал и добавил: – Но я сказал, что доставлю его, поэтому если я просто отдам его вам, то смогу сказать матери, что выполнил ее просьбу.

– Хорошо, давайте посмотрим.

Я протянул конверт.

Рафаэль отпустил веревку, узелки на которой напоминали кисточки с бахромой. Он порвал конверт двумя пальцами. Подержав печать над огнем, чтобы воск немного расплавился, он ослабил ее кончиком ножа, не нарушив целостности.

Я смотрел, как он разворачивает лист плотной бумаги – гораздо более плотной, чем та, которую покупал Чарльз. На свету от печи я увидел несколько строк, написанных посредственным почерком, и хотя между буквами было большое расстояние, мне не удалось разобрать слова. Рафаэль повернул письмо, чтобы я тоже мог его прочесть.