Перед заморозками - Хеннинг Манкелль

— И правда, никому. Я правильно запомнила — ты на юридическом?

— Ты запомнила неправильно. На экономическом.

Маргарета показала на кухню:

— Ты не хочешь убедиться, что ее нет?

— Но ты же знаешь, что ее нет?

— Конечно, знаю. Но я никому не мешаю увидеть действительность своими собственными глазами.

— У тебя есть немного времени?

— У меня сколько угодно времени! А у тебя разве нет?

Они сели на кухне. Маргарета пила чай, но предпочла не затруднять себя вопросом, не хочет ли и Линда тоже выпить чаю.

— Экономика. Звучит солидно. Трудно, наверное?

— Трудно. Жизнь вообще трудна. Но у меня есть план. Хочешь послушать?

— С удовольствием.

— Если тебе покажется, что я хвастаюсь или чересчур самоуверенна, то покажется правильно. Никто не верит, что у девицы с цепью в носу может быть хорошее деловое чутье. Ну что ж, пусть не верят. А план мой выглядит вот так: пять лет изучаю экономику. Потом прохожу практику в каких-нибудь иностранных банках или посреднических фирмах. Два года, не больше. В это время никаких цепей в носу, разумеется, не будет. Но только временно — когда начну свое дело, снова нацеплю. Может быть, просверлю еще несколько дырочек на теле — чтобы отметить начало самостоятельной жизни. Значит, все вместе — семь лет. За это время я накоплю стартовый капитал — пару миллионов.

— А что, Юханна фон Лёф богата?

— Ее отец профукал лесопилку в Норрланде. С тех пор все пошло наперекосяк. Денег в доме нет, трехкомнатная берлога в Треллеборге, отец за чем-то там присматривает в гавани. Но у меня есть акции. Я знаю рынок. Достаточно иногда послушать телевизор — курсы акций, шевеление на бирже — и ты знаешь, куда идет дело.

— Я-то думала, что телевизор смотрят, а не слушают, — вставила Линда.

— Смотреть мало, надо слушать — иначе не знаешь, когда нанести удар. Я — такая наглая черная щука, прячусь в камышах и жду, когда вонзить зубы в жертву. Сколотить приличный капитал займет еще три года — итого десять. Образование к тому времени сто раз окупится. И в тридцать два года я завяжу. Никогда больше в жизни работать не буду.

— А чем будешь заниматься?

— Уеду в Шотландию и буду смотреть на восходы и закаты.

Линде показалось, что Маргарета ее разыгрывает. Та словно прочитала ее мысли.

— Ты думаешь, я шучу? Твое дело. Увидимся через десять лет, и ты убедишься, что я не шутила.

— Я тебе верю.

Маргарета раздраженно помотала головой:

— Не веришь. Ладно, что ты там хотела узнать?

— Я ищу Анну. Она моя подруга. Я боюсь, не случилось ли с ней чего. Она должна была дать о себе знать — и пропала.

— Что я могу для тебя сделать?

— Когда ты ее видела в последний раз? Ты ее хорошо знаешь?

Ответ последовал незамедлительно:

— Она мне не нравится. Стараюсь общаться с ней как можно меньше.

Первый раз в жизни Линда услышала, что Анна кому-то не нравится. Она припомнила, что сама в школе часто ссорилась с одноклассниками, но Анна — никогда.

— А почему?

— Она задается. Поскольку я и сама воображала, обычно я отношусь к этому снисходительно. Но она задается как-то по-другому. Я не понимаю как.

Она встала и пошла вымыть чашку.

— Но тебе, наверное, не нравится, когда плохо говорят о твоей подруге?

— У каждого есть право на собственное мнение.

Маргарета снова села за стол.

— И еще одна вещь, — сказала она. — Или две. Во-первых, она жадная, а во-вторых, она врушка. Ей нельзя доверять. Ни тому, что она говорит, ни тому, что она не тронет чужое молоко или яблоко.

— Непохоже на Анну.

— Может быть, мы говорим о разных Аннах. Здесь живет другая Анна, она мне не нравится, и я не нравлюсь ей. Так что мы квиты. Я никогда не ем, когда она ест, здесь две ванных, так что мы практически не сталкиваемся.

Зазвонил мобильник. Маргарета ответила и вышла из кухни. Линда попыталась осмыслить услышанное. Она все больше и больше убеждалась, что Анна, с которой она возобновила дружбу, была другой Анной, не той, с кем она вместе росла. Даже с учетом противоречивого впечатления, произведенного на нее Маргаретой, Линда понимала: все, что та сказал про Анну, — правда. Мне здесь больше нечего делать, подумала она. Анны здесь нет. Ее исчезновение в конце концов объяснится, так же как и ее связь с Биргиттой Медберг.

Линда поднялась со стула. В этот момент снова появилась Маргарета:

— Ты что, разозлилась?

— С чего мне злиться?

— Я плохо отзываюсь о твоих друзьях.

— Я не разозлилась.

— Тогда, может быть, хочешь послушать кое-что похуже?

Они снова сели за стол. Линда почувствовала странное напряжение.

— Ты знаешь, где она учится?

— На медицинском.

— Я тоже так считала. Все так считали. Но потом я от кого-то услышала, что ее выгнали. За какие-то темные делишки. Правда или нет — не скажу. Может быть, она сама решила уйти. Но нам она ни слова не сказала — продолжала притворяться, что учится на врача. Но это неправда. Она занимается другими вещами.

— Чем?

Маргарета немного подумала:

— Собственно, в этом как раз ничего плохого нет. Это мне в ней даже нравится.

— Что?

— Она молится.

— Молится?

— Ты никогда раньше не слышала это слово? Молится. Что делают в церкви?

Линда внезапно потеряла терпение.

— Что ты из себя строишь? Я прекрасно знаю, что значит «молиться». Но ты сказала, что Анна молится. Кому? Чему? Когда? Зачем?

Маргарета, казалось, не заметила ее раздражения. Линда позавидовала ее самообладанию — ей самой так часто его не хватало.

— Мне кажется, тут она не врет. Она что-то ищет, и это не ложь и не притворство. Я могу ее понять. Легко могу вообразить, что кто-то охотится за внутренним богатством, точно так, как я охочусь за внешним.

— Откуда ты все это знаешь, если ни разу с ней не разговаривала?

Маргарета наклонилась к ней, перегнувшись над столом:

— Шпионю. Подслушиваю. Я из тех, кто стоит за портьерой и видит и слышит все секреты. И не думай, что я шучу. Это напрямую связано с моими экономическими взглядами. В храме рыночной экономики очень важно знать, за какой колонной спрятаться, чтобы раздобыть самую ценную информацию.

— Значит, у нее здесь кто-то очень близкий?

— Странное выражение — «очень близкий». Что ты имеешь в виду? У меня нет никого «очень близкого», да и у Анны Вестин нет. Чтобы оставаться честной до конца, могу сказать, что считаю ее законченной дурой. Я даже думала — сохрани меня бог лечиться у такого врача! Это было, когда я еще думала, что она учится на медицинском. Анна Вестин говорит громко и обо всем. Мы все считаем, правда, эти кухонные проповеди бесполезной и наивной чушью. Она проповедует мораль — никто из нас этого уже давно не выносит. Разве что наш Капабланка. Он, мне кажется, до сих пор мечтает залучить ее в койку.