Дневник чужой жены - Лариса Соболева

Нина провела одну из самых ужасных ночей в своей жизни. Если и удавалось заснуть, то снились тюрьма, скалящийся Глеб и трупы в спальне. С первыми лучами солнца она совсем проснулась и лежала, лежала… День уверенно вступал в свои права. Надо встать, умыться, одеться и нестись… куда, зачем? Понятия не имела. Тогда нечего и вставать. Пусть все катится, как катится, все равно теперь ничего не изменишь. Глеб сбежал. Взвалил на нее свои проблемы и сбежал. Своим побегом он ее убил, по-другому выразиться просто невозможно. Нина не спрашивала себя, как он мог так подло поступить, тут ответ ясен: мог, и все. Разве нужно еще что-то объяснять? В этом случае Нина согласна с Валентиной: повод необязателен. Вот и Глеб ушел без повода и объяснений, в конце концов, не могла же послужить поводом к уходу стычка из-за телефона Валентины! Но пустота внутри нее сломила Нину, как ей казалось. Когда он бросил ее два года назад, она хотела умереть, сейчас ничего не хочет. Останется лежать в кровати, пока за ней не приедут милиционеры. На Нину наденут наручники, посадят в милицейскую машину и повезут в тюрьму под охраной, как особо опасную преступницу. В принципе наступил конец жизни, ведь тюрьма равносильна смерти. Представив, как ее арестовывают, Нина прониклась жалостью к себе, на глаза навернулись слезы. Жалость – последнее, что может она себе позволить. Нина сломлена и подавлена.

Долли спала с ней на одной кровати, ее большое тело в кресле не помещалось, а больше лежачих мест у Нины не имелось. Долли встала раньше, приняла душ, потрепалась с бабульками на кухне, стараясь, чтобы Нина не услышала, о чем они разговаривают. А Нине было все равно, о чем бы ни шла речь. Долли вернулась в комнату с подносом, подала подруге кофе в постель. Нина взяла чашку с равнодушием, какое бывает, наверное, у человека перед казнью. Осталось выкурить последнюю сигарету, выпить последние сто граммов водки и…

– Таракана съела? – спросила Долли, исподлобья поглядывая на подругу и размешивая сахар в чашке.

– Что? – спросила Нина отчужденно.

– Личико у тебя, милая, будто тараканов проглатываешь, а не кофе, – проворчала Долли. – Кстати, у вас их тут толпы ходят. Как ты живешь с ними?

Нина промолчала, потому что ей наплевать на тараканов, кофе и вообще на все-все. Как это Долли не понимает? А Долли села за стол, принялась изучать трактат Валентины. Ее сосредоточенное лицо было преисполнено еще и серьезности, будто изучала бухгалтерскую липу, случайно обнаруженную. Изредка она громко отхлебывала кофе, не отрываясь от бумаг. Нина усмехнулась: что она там хочет отыскать? Да что бы ни отыскала – плевать. Вчера Нина окончательно поняла, что Глеб лихо воспользовался ею, отвел от себя удар, направив его на нее. Он ушел, не оставив денег, а с Пашей предстояло расплатиться. Только «семейный архив» Глеба покоился в сумке у платяного шкафа. Архив наверняка оставил с целью, дабы Нинка-Ниночка наслаждалась его семейной идиллией и помнила, какая она дура.

Нина поставила недопитую чашку на тумбочку у софы и повернулась на бок, намереваясь пролежать до самого ареста. Раздался робкий стук.

– Войдите, – откликнулась Долли.

В щель просунулась голова Любочки Алексеевны:

– Ты не спишь, Ниночка?

Нина осталась безучастной, за нее ответила Долли:

– Не спит, не спит. Проходите.

Любовь Алесеевна приковыляла к столу, опираясь на клюку, положила на стол аккуратно сложенный кусок ткани нежно-голубого цвета.

– Ниночка, я купила, – сказала Любочка Алексеевна. Нина даже бровью не повела. – Помнишь, ты дала мне задание посмотреть в магазинах ткань на костюмчик? Я выбрала. Сейчас такое разнообразие тканей, глаза разбегаются. Я выбрала два вида. На брючный костюм с топом… забыла название, но ткань похожа на атлас. А сверху будет длинное пальто из шифона такого же цвета, только в цветочек, и шарфик. Взгляни…

– Нин, ты слышишь? – обратилась к ней Долли строгим тоном.

– Да, – промямлила Нина, но не встала, чтобы посмотреть на ткани, даже не повернулась.

– Тогда встань и посмотри, – приказала Долли.

– Мне нездоровится, – буркнула Нина.

– А что так? – озабоченно спросила Любочка Алексеевна. – Простыла?

– Простыла она, – фыркнула Долли, бросая на подругу недовольные взгляды.

– «Скорую» вызвать?

– Не надо, пройдет, – заверила Долли.

В это время в дверях появилась Машка Цеткин:

– Девки, я оладий напекла, будете?

– Конечно, – встала навстречу ей Долли. – Обожаю мучное, особенно если не я готовлю. Ой, со сметанкой…

Машка Цеткин отдала ей тарелку с горячими оладьями, не уходила.

– Нин, а Нин, чего разлеглась-то? – спросила она. – На работу не пора?

– Щас встанет, – заверила ее Долли с угрозой в голосе. Угроза предназначалась Нине. – И на работу пойдет, как миленькая.

– Твой-то просил передать, чтоб не волновалась, – доложила Машка Цеткин. Любочка Алексеевна замахала на нее руками, но ту трудно остановить. – Знаешь, Нинка, не нравится он мне, вот как на духу говорю. Не того ты выбрала. Я и ему сказала, когда уходил, чтоб не больно-то варежку разевал на тебя. Чего это он прятался, а? Хороший человек прятаться не станет. Натворил что – ответь, я так понимаю. А он за твоей спиной пристроился, тебя подвел. А вчера к бороде приклеился и ушел. Непорядочно это.

– Ниночка, – вступила Любочка Алексеевна, – если хочешь, мы сходим к следователю…

– Не надо, – не выдержала прессинга Нина и села. – Умоляю вас, никуда ходить не надо. Это мое частное дело. Я сама разберусь…

– Но он же тебя подозревает… – не унималась Любочка Алексеевна.

– Если б он меня подозревал, меня бы не выпустили, – привела убедительный аргумент Нина. – Пожалуйста, никуда не ходите. Вы сделаете хуже.

– Да не кипятись! – рявкнула Машка Цеткин. – Любка всего-то предложила, а решать тебе. Чего сразу злишься? Не хочешь, не пойдем. Глупостей только не наделай. А я с самого начала была против. Любка настояла спрятать его. Отдали б следователю, тебе же лучше было б. Дарья, я правильно рассуждаю?

– Правильно, правильно, – поддакнула Долли, уплетая оладьи со сметаной.

– Ладно тебе, – миролюбиво сказала Машке Любочка Алексеевна. – Видишь, ей и так несладко, а ты насела. Не беспокойся, Ниночка, мы сделаем, как ты хочешь. Пойдем, Маша, пойдем. Ей одеться надо…