80 сигарет - Генри Сирил

– Если ты скажешь сейчас, что ни в какую полицию ты не пойдешь, отпусти мы тебя, то я выстрелю тебе в живот…

– Токарь, хватит, – вмешалась Нина.

– Помолчи, – ответил он и продолжил: – Да, выстрелю. Потому что очень не люблю, когда из меня пытаются сделать дурака. Теперь хорошенько подумай и ответь: пошла бы ты в полицию, если бы мы тебя отпустили?

Марина помолчала несколько секунд, а потом ответила подавленным, еле слышным голосом:

– Да.

– Ну вот, – Токарь бросил окурок на пол и затушил ногой. – Значит, ты согласна, что пока мы не можем тебя отпустить?

– С… согласна, – снова отозвалась женщина.

– А коли так, то придется тебе нас потерпеть пару часиков. Потерпишь?

Женщина кивнула.

– Мо-ло-дец, – Токарь потрепал ее по голове.

Он убрал пистолет за пояс, потянулся, хрустнул шеей и спросил:

– Тебя звать-то как?

– Марина.

– Марина. Хорошее имя. У меня матушку так зовут.

Он сунул руку в карман, вытащил смятые купюры и, не считая, положил их сверху на телевизор.

– Это тебе за неудобства.

Вместе с Ниной он вышел из комнаты и закрыл дверь.

Старые китайские часы на стене кухни протрещали женским электронным голосом время. Два часа дня.

Токарь достал телефон и набрал Винстону.

* * *

Во втором бараке нас четверо. Мы живем в самом крайнем «проходе». Ближе всех к туалету, разумеется. «Проход» – отгороженная занавеской секция, напоминающая купе поезда, – две двухъярусные кровати, между ними тумбочка.

Я пью чай. Двое других рабов играют в нарды. Четвертый спит, отвернувшись к стенке лицом.

Он не просто раб. Он шлюха.

Его зовут Алексей. Леша.

Я познакомился с ним еще в следственном изоляторе, в камере которого провел без малого три года. Когда я увидел Лешу впервые, я не поверил своим глазам. Мне еще не приходилось видеть ничего подобного. Дверь распахнулась, и в камеру быстро стало вползать нечто, отдаленно напоминающее человеческое существо.

Все мы, годами живущие реалиями тюремной жизни, сделались моральными уродцами с выжженными от окружающей нас жестокости душами, безразличные к страданиям других людей, равно как и к своим собственным. Психов, постоянно живущих в атмосфере безумства, трудно удивить сумасшествием других. Но Леше это удалось. И если по коридору – стараниями двух молодых надзирателей – Леша еще хоть как-то шел на своих двоих (правда, на корточках), то в камеру он не позволил себе войти как человек. Он в нее вполз, как провинившаяся перед хозяином собака. Перед тем как закрыть дверь, охранник сказал нам: «Вы уж это, помогите пацану разбибикаться. Сами видите…»

Прошло несколько минут, на протяжении которых никто из нас не проронил ни слова. Леша по-прежнему лежал лицом вниз у самого входа. Затем я подошел к нему, присел рядом и осторожно позвал: «Парень. Эй, парень». «А?» – отозвался Леша. Я спросил: «Что с тобой? Тебе плохо?» – «Мне нельзя с вами разговаривать» – «Что за глупости. Здесь все свои. Никто тебя не тронет».

И это была правда. Тут ему никто не причинит вреда, потому что эта камера – наша.

Иногда среди нас появляются Спартаки – рабы, не желающие быть рабами. Я уже рассказывал вам о них. Теперь пару слов еще об одном. Просто потому, что хочу, чтобы вы знали, кому я обязан спокойствием последних семи месяцев в тюрьме, перед тем как я отправился в лагерь.

Юный раб – ему было девятнадцать – не стал мириться со своим новым положением в обществе благородных бандитов. Он, что называется, «вынес сор из избы». Строчил жалобы одну за одной; они разлетелись по всему свету, начиная от районной прокуратуры и заканчивая ООН. Желая вызвать общественный резонанс, он пытался привлечь внимание телевизионщиков. Он хотел не просто лучших условий жизни для рабов. Цель его была – искоренить само понятие обиженные как норму.

Когда тюремная администрация спохватилась – стало уже поздно. Он не открыл Америки, не сообщил миру ничего нового. Однако, поскольку страна наша, силясь победить комплексы, кричит во всю глотку о всеобщей либерализации, словно дурак, прочитавший пару книг и теперь мнящий себя эрудитом, реакция властей не заставила себя долго ждать. В прогрессивно развитой стране главное – отреагировать; округлить от удивления глаза («не может быть!») и отреагировать. Произвести взрыв праведного гнева локального уровня, снять очередной выпуск «пусть себе пиздят» и с чувством выполненного долга забыть об этом до появления следующего героя-камикадзе.

Спартак немногого добился. Осыпалось несколько погон да выделили для рабов отдельную камеру, где мы смогли жить друг с другом на равных. Правда, среди нашего брата жестокая скотина тоже не редкость, но это уже другая история.

За месяц до того, как в нашу камеру заполз Леша, Спартак был этапирован в лагерь.

Он не перестал бороться.

В качестве эксперимента в бараках некоторых лагерей были установлены таксофоны. Удобно. Не нужно писать заявление на звонок, топать в дежурную часть, стоять там в огромной очереди перед одним-единственным аппаратом. Правда, удобно. Только вот рабам запрещено прикасаться к этим новым телефонам. Хочешь звонить – иди к старому таксофону в дежурке. Или купи мобильник, если знаешь у кого. И если есть деньги.

Спартак сотовым не обзавелся.

На второй день после установки таксофона в бараке он, сжав яйца в кулак, направился к нему. Снял трубку. Набрал номер. Думаю, даже будь у него сотовый, он все равно поступил бы точно так же. Я в этом почти уверен.

«Салют, мам…У меня все нормально… как у вас там дела?.. а как Пашка?.. Оля будет звонить, скажи ей, что я ее люблю…» Зэки белой кости стягивались к нему полукругом. Они не выхватывали трубку из его рук, не мешали закончить разговор. Мама – это святое. Ах, родное русское быдло! «Целую. Эй-эй, ты чего? Хвост пистолетом! Все нормально. Ну, пока. Завтра позвоню».

Ну что вы! Конечно же, его никто не хотел убивать. В конце концов, времена уже давно другие. Шаламовские страшилки далеко в прошлом. Просто так вышло. Так вообще частенько выходит, когда толпа разъяренных мужиков неистово колошматит какую-нибудь дерзкую, зарвавшуюся тварь. Каждый из них и пнул всего-то по разу; так, для галочки, чтобы стоящий рядом не подумал, что тебе безразлична наглость раба…

Его звали Влад. И пусть никто не смеет называть его иначе.

Перед законом страны он был виновен в хранении марихуаны. Перед арестантским законом – в том, что пожал мне руку. Влад не знал, чем это может обернуться, и поэтому протянул мне ладонь. Я был ему приятен как человек, интересен. У нас было много общего. Мы подружились. Само собой,