По тонкому льду - Георгий Брянцев

Идут дни. Все такие же удивительно солнечные и теплые. Мы, то есть я и Дим-Димыч, почти все время вместе: удим рыбу, ходим в лес, ездим в ближайшие деревни. Мне легко – я наслаждаюсь отдыхом, ни о чем не думаю, кроме способов, как лучше провести время. Дим-Димычу труднее. Он без конца говорит о Плавском, о поисках человека с родинкой, строит всевозможные планы. В душе он остается чекистом.

Каждое утро, когда мы выходим на речку (а день у нас начинается с реки, от нее мы шагаем дальше, в лес или вдоль берега к тихой заводи), я отсчитываю, сколько дней и часов мне осталось для отдыха. И всякий раз Дим-Димыч бросает свою провокационную фразу:

– Неужели не надоело?

– Нет, только подумать, человек первый раз за весь год взялся за «приведение в порядок организма», а его уже корят. Нисколько не надоело, – отвечаю ему с усмешкой. – Готов продолжать до полного месяца. А честно признаться, не то чтобы надоело, а попросту непривычно.

Но это только утром. А потом, когда бродим по лесу или сидим на опушке, залитой тихим и мягким теплом осеннего солнца, Дима уже не торопит меня. Он мечтательно смотрит в голубое, чуть выцветшее небо и говорит:

– Все-таки природа хороша… Знаешь, во мне бродят изначальные инстинкты. Хочешь верь, хочешь не верь, а вот тянет меня в какие-то неведомые дали. Шел бы так лесом без конца или плыл на лодке день и ночь, покуда не вынесет в озеро или в море, далекое море… без края, без имени, никем не открытое.

Как-то раз на глухой, уже присыпанной первыми желтыми листьями тропке среди увядающих берез Дима остановился.

– Знаешь, Андрей, что меня смущает?

– Нет.

– Равнодушие природы. Она все живое принимает одинаково. Нравится тебе этот лес?

– Да… Ну и что?

– И мне тоже… И вот по этой красоте одинаково идут и хорошие, и плохие люди. Здесь могла пройти и Брусенцова (Дима всегда считает ее хорошей), искавшая спасения, и этот тип с родинкой, спокойно пустивший ей в вену кубик воздуха.

– Могли, конечно, – согласился я, не догадываясь, к чему, собственно, клонит друг.

– А это нехорошо, – сокрушался Дима. – Природа должна быть чиста, должна принимать только прекрасное.

Я покачал головой:

– Мудришь ты что-то. Только человек различает красивое и некрасивое, хорошее и плохое. А природе все равно.

– Значит, ты согласен со мной – она равнодушна. Она равнодушна, – совершенно серьезно заключил Дим-Димыч.

– Пусть будет по-твоему.

Так мы гуляли, и я начинал уже свыкаться с мыслью, что отпуск мой, в нарушение правил, дотянется до положенных двух недель. Оставалось всего четыре дня. И главное – завтра воскресенье. Всей семьей я смогу провести его на реке. Но планы мои неожиданно рухнули.

Сегодня, когда я был еще в постели, вбежал Дим-Димыч.

– Кто говорил, что Плавский мировой мужик? Я! – закричал он и сунул мне в руки телеграмму. – Читай!

На телеграфном бланке стандартным шрифтом была вытиснена одна короткая фраза:

«Срочно выезжайте, тяжело больна тетя Ксеня. Петр».

Все было понятно: условный текст, выработанный нами вместе с Плавским.

Он означал: появился человек с родинкой.

– Ну как? – торжествующе посмотрел на меня Дима. – Что будем делать с отпуском?

От моего вчерашнего спокойствия не осталось и следа. Я уже загорелся, взволновался.

– Скорее… Заказывай разговор с Москвой, с квартирой Плавского.