Крик в темноте - Оливия Нортвуд

– Есть другая девушка. – Джеймс привлек внимание Генри к Джессике Стоун. – Первокурсница, которую предположительно изнасиловали Брюэр и компания. Она подала заявление, но дело вывернули против нее, и с тех пор она содержится в психиатрической клинике.

– Ее родители мертвы. – Грейс нарушила затянувшееся молчание. – Есть брат, Алекс Стоун, один из наших подозреваемых. Но улик против него нет, у нас связаны руки.

– Военный? – Генри взглянул на фотографию Алекса в военной форме.

– Да, и это еще один пункт в пользу этой версии. Джеймс считает, что у убийцы, возможно, есть опыт военной службы. Из-за примененных пыток. И я склоняюсь к тому же, после того как доктор Хэмптон предположил, что Брюэра убили и… вскрыли брюшину армейским ножом.

– К чему вы пришли? – нетерпеливо спросил Генри, словно устал от подробностей. – Дайте мне версию.

Джеймс взглянул на Уайтхолла так, будто хотел накинуться на него, как дикое животное, и перегрызть горло зубами, но все же заговорил:

– Убийца-мститель. Мы предполагаем, что убийцей может быть мужчина, чья родственница пострадала от рук «Вашингтонских псов».

Наедине они еще ни разу не говорили об этом так четко и однозначно. Грейс почувствовала, что после слов Джеймса ей стало легче дышать.

Генри улыбнулся. Едва заметно, но детективы обменялись вопросительными взглядами.

– Что тебя рассмешило? – Джеймс заговорил первым.

– «Вашингтонские псы», – выразительно, с издевкой в голосе произнес Генри. – Звучит как название университетской команды по американскому футболу, правда? Вот что случается, когда все остальные крутые названия уже заняты. «Череп и кости» – да, достаточно зловеще, в самый раз для тайного общества. «Волчья голова» – тоже неплохо, загадочно, концептуально. Но «Вашингтонские псы»… Ну а это и вовсе нелепица. – Он взглянул на татуировки на телах Брюэра и Голдберга. – Клинопись. Символ собаки. Очень глубокомысленно.

Грейс и Джеймс не знали, что сказать. Загадку, над которой они думали столько времени, Уайтхолл решил, как задачу из простейшей математики. Татуировка оказалась символом собаки. И ровным счетом ничего не значила.

– А кто это? – Генри ткнул пальцем в фотографию профессора Кита Гроссмана.

– Профессор Гроссман. Он учился вместе с Брюэром и Голдбергом. И, если верить свидетелям, был членом «Вашингтонских псов».

– С ним уже говорили? Он еще жив?

– Гроссман отказывается сотрудничать, но мы приставили к нему патрульных.

– Хорошо. – Генри обхватил пальцами свое запястье и с силой сжал, пытаясь сосредоточиться. – Знаете о ком-то еще?

– Нет. Ректор университета неохотно делится информацией. И мы думаем, что он ничего не знает.

– Я отправлю запрос через Бюро. Нужно составить список: все, кто каким-то образом был причастен к «Вашингтонским псам». Я уверен, где-то в архивах хранится эта информация. До того, как Голдберг-старший купил судей и прокуроров, полиция вела расследование. Наверняка им удалось выяснить имена членов сообщества. Хотя бы частично.

– Так ты думаешь, что мы идем по правильному пути? – с плохо скрываемым удивлением и недоверием спросил Джеймс.

– Да, но я сомневаюсь, что убийца как-то связан с мисс Хьюз или мисс Стоун. Дело в том, что… прошло слишком много времени. Я думаю, есть более свежая история. Думаю, что «Вашингтонские псы» никогда не прекращали существовать. И, возможно, их преступления стали более грязными, темными и ужасающими. Здесь есть с чем работать.

– Думаете, проделывая такое легально, у них есть нужда рисковать? – Джеймс показал Уайтхоллу фотографии Брук Хэллфорт. – Это не просто какой-то там БДСМ. Они накачали девушку запрещенными веществами и изнасиловали, если верить ее показаниям.

Генри пожал плечами.

– Сексуальные девиации – первый и, пожалуй, самый важный пункт в психологическом портрете убийцы с сексуальным мотивом.

Келлер понимала, что расследование сворачивает не туда. Вместо того чтобы попытаться предотвратить смерть одного из друзей Брюэра и Голдберга, Уайтхолл хотел доказать, что они умирали не просто так. Но, возможно, когда они узнают всю правду, поймать убийцу-мстителя будет легче.

Глава 20

Грейс опаздывала. Джеймс уже минут пятнадцать ждал ее в машине возле дома. Задержавшись у зеркала в прихожей еще на несколько мгновений, она достала из шкатулки тонкую золотую цепочку с маленькой подвеской и застегнула на шее. Келлер уже давно не видела себя такой. Грейс не могла понять, нравится ли ей эта женщина в отражении. Ей всегда была ближе та, которая носит брюки, ботинки на грубой подошве и кобуру на поясе. В светлом платье-комбинации с отрезной талией Грейс чувствовала себя голой.

Поправив помаду, Келлер взбила светлые локоны пальцами, надела черные туфли на высоких каблуках и, прихватив маленькую сумку с обувной полки, вышла из дома.

Джеймс ждал ее возле машины. И если бы не хорошо знакомый серебристый бок «Рендж Ровера», Грейс не узнала бы его. Он привел себя в порядок: начисто побрился, подстригся – несколько завитков выбивались из небрежной укладки и падали ему на лоб. На Джеймсе был летний вариант парадной формы морских пехотинцев: синий приталенный китель с нашивками, красным кантом и белым кожаным поясом, белые же брюки и перчатки. Джеймс выглядел точно так же, как в первый день их знакомства. До Мэдди, до Калеба, до всего, через что им пришлось пройти. Он будто снова стал тем парнем с притягательной улыбкой и легким взглядом, парнем, на груди которого по швам трещала рубашка, чьи руки выглядели так, словно были созданы для оружия.

– Мне стоило принять приглашение на День памяти только для того, чтобы увидеть тебя в платье. Ты потрясающая. – Джеймс обошел машину спереди и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.

– Перестань, – отмахнулась Грейс, но все же не смогла сдержать улыбку.

Щеки под тонким слоем тонального крема и бронзера вспыхнули и загорелись розовым.

– Уайтхолл еще не звонил тебе? – спросил Джеймс, трогаясь с места и смотря по сторонам.

– Нет, он сказал, что это займет какое-то время. Но Нат и Крис сообщили, что у них все в порядке. Профессор почти никуда не выходит.

– Знаешь, о чем я думаю в последние дни? О Монике Праймроуз. И после слов Уайтхолла… Я не знаю, мне кажется, он может быть прав.

– Моника Праймроуз?

Грейс пыталась лихорадочно вспомнить, о ком говорит Джеймс. Она ненавидела способность своего мозга отсекать и хоронить неважную информацию так глубоко, что достать ее на поверхность порой оказывалось невозможно.

– Да. Ее дочь Мелисса пропала несколько лет назад. Мы были у нее дома с Нелл. Моника сказала, что ее дочь училась в Вашингтонском университете и что ее хвалил преподаватель по истории искусств. Да, я согласен, что в преподавательском составе Вашингтонского может быть несколько профессоров на одной позиции, но… слишком много совпадений. Как ты думаешь?