Убить Петра Великого - Евгений Сухов

— Вижу, что вник, холоп, — угрюмо произнес государь.

— Как было велено князем Ромодановским, — чуток смутившись, отвечал слуга. — Вот он меня для доклада и отправил.

Ноги у царя были тонющие, колени острые. Заденешь такое, так и ободраться можно.

— Ты уж не робей, — отмахнулся царь. — Интересно читать было?

— Не без того.

— Как письма-то нашел?

— Больно он аккуратный, сей Глебов, — сдержанно заметил слуга. — На каждом письме сделал приписку: «письмо от царевны Евдокии».

— Что-то озяб я, — проговорил Петр. — Алексашка! Одеяло дай, ноги укрыть.

Меншиков сорвал с кровати одеяло и бережно укрыл ими ноги царя, но даже через толстую ткань было видно, как острыми буграми выпирают его колени.

— Отправляйся в Москву с письмом. Пусть князь Ромодановский учинит розыск. Вора, окольничего Глебова, пытать, пока в блуде не признается. — Петр Алексеевич зябко передернул плечами, справляясь с ознобом. — Всех монахинь, виноватых в сводничестве, пытать, пусть правду расскажут. Наказать кнутами. А поверенную государыни боярыню бить до тех самых пор, пока не признается.

— А коли не признается?

— Тогда с палача спроса никакого.

— Как с государыней поступить?

— Как приеду, отправлю в монастырь за прелюбодеяние. А теперь ступайте отседова, выспаться хочу!

* * *

Евдокия Федоровна утопала в перине. Сон не брал. Повернувшись на бок, она закрыла глаза. Ближняя боярыня Анна Кирилловна, находившаяся подле, аккуратно подправила сползшее одеяло.

— Матушка, может, тебе почитать «Житие святых»?

Эта была одна из любимых книг государыни, она помнила ее едва ли не наизусть, но всякий раз приносила почитать вновь.

— Давай, — пожелала царевна. — Про Софью.

Боярыня Голицына открыла книгу на нужной странице, когда в опочивальню негромко постучали и из-за двери раздался взволнованный голос:

— Матушка, Евдокия Федоровна, открывайте, это я, боярышня Куракина.

— Чего же ей надобно? — нахмурилась ближняя боярыня. — Вот я ей сейчас задам!

— Открой, — распорядилась царевна. — Пусть войдет.

Голицына направилась к двери. Щелкнула задвижка. Широко распахнув дверь, вбежала боярышня.

— Матушка! Матушка! Беда приключилась! — заголосила боярышня. — Что же нам теперь делать?!

— Да не кричи ты, — строго наказала царевна, приподнимаясь. — Что такое?

— Матушка, вы ведь знаете, что я у Преображенского приказа стою по твоему наказу. Юродивой прикинулась.

— Так и что с того?

— Вчера вечером посыльный к Ромодановскому прибыл от Петра Алексеевича.

— Вот как! — ахнула царевна.

— Я как раз в сенях находилась. Меня рекруты супом грибным угощали.

— Дальше говори, — поторопила Евдокия Федоровна.

— Почуяла, что неспроста. А когда князь Ромодановский во двор вышел, так я к нему в палату тайком заглянула. Посмотрела на стол, а там грамота лежит, ну я и прочитала…

— Да не тяни ты, девка! — тряхнула царевна боярышню за плечи. — Что в эпистоле?

— В монастырь он хочет тебя отправить, государыня, — всхлипнула боярышня. — А еще наказал Федору Юрьевичу, чтобы сыск в Богоявленском монастыре устроил. Тебя в прелюбодеянии обвиняет, обо всем этом патриарху хочет поведать, — утерла боярышня проступившие слезы.

— Господи, — из рук Голицыной выскользнуло «Житие святых». Упав на пол, оно так и осталось там лежать. — Что делать-то, Евдокия?

От лица государыни, и без того бледного, отхлынула кровь, сделав его совершенно безжизненным. Черты лица Евдокии застыли, будто помертвели. С минуту она была неподвижной, уперев взгляд в противоположную стену, затем уста раскрылись и она произнесла тихим голосом:

— Поглядим еще, как далее сложится. Государыня — не рукавица, с руки не смахнешь! Анна Кирилловна, поезжай сейчас в Богоявленский монастырь, предупреди сестер, что едет к ним гость, кровопийца Ромодановский. Да пусть за меня не беспокоятся, тронуть меня он не посмеет.

* * *

Уже два дня Степан Глебов пребывал в селе Раево, раскинувшемся на берегу Яузы. Место тихое, неопасное. Вполне подходящее для того, чтобы переждать ненастье. А кроме того, село славилось знатными пивоварами, а доступных девиц было столько, что за пригоршню мелочи можно было скупить целый ворох. Так что знай попивай себе пиво да щупай девиц!

В селе Раево жил его свояк, с которым окольничего связывала служба государю. Прежде он был стольником при Петре, а когда увлекся «нептуновыми сражениями», занимался сбором хвороста для костров.

С пивом и в хорошей располагающей беседе время проходило незаметно, а потому два дня миновали в одно мгновение. А когда однажды Глебов продрал глаза, то увидел прямо перед собой дворового холопа Артема с растрепанными волосами. В какой-то момент Степану даже показалось, что он находится в своем доме, а верный холоп, согнувшись над хозяином, только и ждет команды, чтобы принести ковш рассола для похмелья.

Но, повертев головой, Степан обнаружил, что по-прежнему гостит у свояка, который, изрядно перебрав хмеля, негромко посапывал на сундуке.

Через алкогольный угар продралось недоброе предчувствие, и Степан, ухватив холопа за шиворот, произнес в страхе:

— Что с Лукерьей?!

Прикрыл Артем глаза, пережидая гнев, а потом, разлепив, заговорил, не смея поднять очей на господина:

— Батюшка ты наш, Степан Григорьевич, не гневись ты на нас Христа ради. Нет нашей вины…

— Да говори ты, в чем дело, холоп!

— Князь Федор Ромодановский забрал всю твою семью в Преображенский приказ. Сказал, что пока ты не явишься, Лукерью с детушками не отпустит.

— Воды мне, — прохрипел Степан, ухватившись перстами за ворот.

— Сейчас, батюшка!

Зачерпнув ковшом из бочки воды, холоп протянул его окольничему.

— Чего ты мне в рожу-то ковшом тычешь? — горько посетовал Степан. — На голову лей!

— Как скажешь, Степан Григорьевич!

Тонкая струйка покапала на темечко окольничего, слепила растрепанные кудри и заторопилась далее за шиворот.

— Еще лей! — потребовал Степан.

— Ага!

Скребанув ковшом липовое дно бочки, Артем поднял полный ковш и, стараясь не расплескать, бережно поднял к Степану. Уперевшись локтями в колени, окольничий обхватил голову и молчал. Так бывает, когда наваливается неслыханное горе. Вот, кажется, распахнешь глаза, и все будет по-прежнему…

Вода намочила кафтан окольничего, залила сапоги и через щели в полу сбежала на землю.