Грозное дело - Сергей Булыга

Сенька встал и, ничего не спрашивая, ушёл в палаческую. Ефрем, глядя ему вслед, сказал:

– У нас там всегда огонь раскурен. Мало ли. То, по службе, надо клещи раскалить, то кипятку сварить. Ну и самим чего согреть, перекусить горячего, особенно зимой.

Тут он повернулся к пищику, сказал:

– А ты чего сидишь? Иди, развейся. Будешь нужен, позовём.

Пищик встал из-за стола и вышел.

– Вот теперь у нас и место есть, – сказал Ефрем, указывая на пищиковский стол. – Ну а я пока…

И он склонился к подклюшнику, взял его подмышки, отволок в угол и там прикрыл рогожей. Прикрывая, он ещё сказал:

– Не можешь, не берись. Сколько хлопот теперь из-за тебя.

– Шильцем? – спросил Трофим.

Ефрем усмехнулся, не ответил. Подошёл к столу, глянул в пищиковские записи и отодвинул их на край стола.

Из палаческой запахло жареным.

– Это у нас быстро, – сказал с гордостью Ефрем. – Справный у меня подсобный, лёгкий.

И начал рассматривать себя, свою знаменитую красную рубаху, нет ли на ней где пятен, но ничего не высмотрел.

Вернулся Сенька с большим медным блюдом, на нём было всё: и мясо, и каша, и два куска хлеба. Мясо было подгорелое.

– Ложка есть? – спросил Ефрем. – Или только шило?

Трофим достал ложку. Ефрем жестом пригласил садиться и сам сел, сказав при этом:

– Шилом много не ухватишь, это верно.

Они сели один напротив другого и принялись есть. Ели молча. Трофим был очень голоден, но на еду не набросился.

Когда они съели половину, Сенька принёс кувшин, две кружки и сразу начал наливать. Трофим принюхался. Ефрем сказал:

– На службе у нас без баловства.

Трофим взял кружку, начал пить. Питьё было горячее, пахучее. Ефрем пригубил своё, сказал:

– На девяноста трёх травах. От всех напастей. Кроме кнута, конечно. Кнут всё перешибает, да!

Потом вдруг, глядя в глаза, спросил:

– А ты чего желаешь? Вот ты приехал сюда, тебе, поди, много чего насулили.

Трофим, помолчав, сказал:

– Я на посулы не падкий. Я их уже навидался. И поэтому сейчас только одного желаю – в Москву вернуться, и поскорее.

– О, – сказал Ефрем, – это по-нашему. Это с умом. А то, бывает, такие крохоборы попадаются… Ну а это доброе дело. А кто у тебя в Москве?

– Так, одна баба, – нехотя ответил Трофим.

– Одна баба – это уже много, – понимающе кивнул Ефрем. – И вернёшься, куда денешься. Вот только сейчас воевода придёт, ты ему сразу скажешь: становая жила лопнула. И про то, что здесь был крик, не заикайся. Особенно про Ваську. Про это никто не должен знать. А то распустят языки!

Трофим посмотрел на Сеньку.

– Сенька, скажи: «а»! – велел Ефрем.

Сенька открыл рот. Там была култышка вместо языка.

– Вот, – строго сказал Ефрем, – Сенька не проболтается. Поэтому ещё раз говорю: воевода придёт, скажешь, что жила лопнула. Воевода сразу заорёт: ах, вы болваны безрукие! А ты в ответ: не серчай, государь батюшка воевода, в другой раз будем рукастее. Запомнил?

Трофим утвердительно кивнул.

– Сенька, принеси ещё, – велел Ефрем.

Сенька принёс ещё. Трофим ел уже без охоты, то и дело поглядывал на подклюшника. Ефрем, заметив это, сказал:

– Тебе, брат, радоваться надо, что этот пёс помер. А то затаскали бы тебя за колдовство, как пить дать.

– Так ведь Аграфена… – начал было говорить Трофим…

Но Ефрем махнул рукой и продолжал:

– Что Аграфена?! Это если царь поправится, тогда, конечно, да. А если не поправится, тогда чего? Чей будет верх?

Трофим молчал.

– Вот то-то и оно, – сказал Ефрем. – А знающие люди говорят, что государю худо. Ну да нашими молитвами!

И, повернувшись к образам, перекрестился. Трофим перекрестился следом. И они опять взялись есть. Ефрем, глядя на Трофима, усмехнулся и сказал:

– Ты не кручинься. Может, ещё кого найдём, – и он кивнул на подклюшника. – А что! Болванов хватает. Вобьёт себе в голову: это я, это я! И сам явится, даже искать его не надо, бьёт себя в грудь, кричит: это я, берите! Так что завтра, может, кто-нибудь опять… Да и что я тебе рассказываю. Сам, небось, насмотрелся на всякое. Давно служишь?