Искатель,1994 №6 - Дональд Уэстлейк

начало, неклассическое. Рассказывать анекдоты — значит, пользоваться заемным остроумием. Но чего другого можно ожидать от нуворишей? Как приятно было этому, в кожаном плаще, намекнуть, что он прилично владеет английским! Вроде бы и вскользь упомянул, ненавязчиво, и в то же время… Но зря он надувает щеки. Настоящие бизнесмены ездят в «мерседесах», а не в автобусах. Видать, только-только раскрутился. Все, что успел, — смотаться в Англию да плащом обзавестись. Кожаная куртка — это удобно, кожаный плащ — это элегантно, кожаное пальто — это шикарно… Откуда прицепилось? А, реклама…

Автобус подъехал к очередной остановке. Толстая приземистая женщина, сумка которой больно упиралась Коробову в бедро, начала пробиваться к выходу, и на ее место тотчас втиснулись оба нувориша. Коробов вновь прислушался к их разговору.

— …Не просто анекдот, а еще и тест на сообразительность. Сказали, у него есть второй смысл. До гениев он доходит на четвертый день, до нормальных идиотов — через четыре года.

— Ты, конечно, сообразил сразу же, — хмыкнул рыжий.

— Нет. Ни сразу, ни потом. Но сегодня еще только… Как раз четвертый день. Так что еще есть шанс.

— Да какой там второй смысл… — отмахнулся рыжий. — Обычный анекдот. А вот такой слышал? Едут Чебурашка и Крокодил Гена в лифте…

Утром следующего дня Коробов занял кабинет главного. Он и раньше сиживал в удобном кожаном кресле, когда Бурлацкий уезжал в отпуск или на какое-нибудь совещание, но это всегда было ненадолго, максимум на месяц. Трудные вопросы можно было отложить, а то и вовсе отказаться решать: «Вот выйдет Бурлацкий — к нему и обращайтесь!» Теперь же… Конечно, свято место пусто не бывает. Нового главврача скоро назначат. Но это «скоро» может тянуться и месяц, и два. До тех пор, пока не выявится абсолютный победитель в беспощадной закулисной борьбе, которая, конечно же, уже началась. Коробов заявку на участие подавать не собирался. Неизвестно еще, как дальше будет. Президент как был настоящим коммунистом, так им и остался. Всю власть под себя подгреб, неугодные газеты позакрывал, по-настоящему оппозиционные партии запретил. А по телевидению даже при Брежневе правды больше говорили, чем теперь. Еще чуть-чуть — и снова несогласных начнут в психушки сажать. А газеты будут талдычить, что наша страна — самая демократическая в мире. Пардон, «эта страна». После Горбачева политики уже не называют страну своей. Стесняются, что ли?

— Родион Гордеевич, тут к вам родственница рвется. Впустить?

— У нас оперативка через пятнадцать минут. И вы же знаете, я принимаю родственников после пяти!

— Она очень просит… Вы уж, пожалуйста, сделайте исключение!

В голосе Галины Игнатьевны прозвучали заискивающие нотки. Нет сомнения: за ходатайство ею уже получена мзда. Но доказать это невозможно, да и нужно ли? При той нищенской зарплате, которую получает ныне старшая медсестра, можно ли бросить в нее камень?

В нее — можно. Давно ли перестала быть пламенным борцом за «этичное отношение» к больным и родственникам?

А ведь давно. Уже года три, как на эту тему — ни гугу. Значит, три года назад сама начала брать.

— Ну, пусть войдет.

Родственница оказалась довольно молодой и разодета была…

Коробов затруднился подобрать сравнение. Хорошо была одета эта женщина. Элегантно. Ее кожаное пальто, густого темно-вишневого цвета, хотелось погладить рукой. Кроме того, она была красива. Нежная белая кожа, тонкие черные брови, темные, чуть вьющиеся волосы… Но вместе с тем было в ее лице что-то неправильное. В нем явно все было на месте — еще как на месте! — и в то же время чего-то не хватало. Чего?

Косметики. На лице молодой женщины не было ни грамма косметики. И все-таки оно оставалось красивым. Невероятна!

— Мой муж… Его почему-то привезли в вашу больницу… Помогите!

Большие темные глаза быстро наполнились слезами.

Неужели — любит? По-настоящему? И не бросит мужа, даже когда поймет, что полностью здоровой его психика теперь уже никогда не будет, а детей от него рожать нежелательно? Чудеса иногда случаются… Но очень редко.

— Мы сделаем все, что в наших силах.

— Только… Чтобы никто не узнал. Иначе с ним никто но захочет иметь дела, фирма прогорит, и…

Ускользнувшее было сравнение нашлось: она была одета как валютная проститутка.

Несомненно, для любви у этой женщины были веские основания. Но теперь их весомость резко снизилась, поэтому женщина и плачет.

— В нашей больнице очень строго следят за соблюдением врачебной тайны. Как фамилия вашего мужа?

— Малява. Малява Богдан Ефимович. Сегодня ночью… Он сжег все деньги, какие были в доме!

Слезы наконец хлынули из прекрасных темных глаз.

— Ну-ну, успокойтесь…

Придется слегка погладить ее по плечу. Это — самый действенный способ. Но выражение лица при этом должно быть строгим. Иначе неправильно поймет.

А пальто и в самом деле сшито из восхитительно мягкой кожи. Кожаное пальто — это шикарно…

Женщина достала из сумочки кружевной платочек, промокнула глазки, вытерла точеный носик.

— Посмотрите его, пожалуйста. Прямо сейчас. Я заплачу!

Оказалось, вместе с платочком леди Малява вынула из сумочки и блекло-зеленую бумажку с цифрами 50 в каждом углу. И теперь открыто, не таясь, протягивала ее Коробову. Совсем не так, как это делали лет пять назад. И бумажка не такая…

Значит, муж все-таки не все деньги сжег.

— Уберите это. За свою работу я получаю зарплату.

Только бы она не дозналась, какую. Иначе решит, что ее мужу конец: за такие деньги не вылечишь и кошку.

Коробов взглянул на часы. До оперативки — десять минут. Успеет?

— Ждите меня здесь. Можете пока снять пальто, вот вешалка.

В коридоре что-то глухо бухало. Потом послышались звуки электрогитар. Коробов вспомнил: группа «Отбойный молоток» записывает видеоклип.

Мужа красавицы готовили к санобработке. Лицо его показалось Родиону Гордеевичу знакомым. А особенно — голос. Господин Малява, не обращая внимания ни на санитаров, ни на только что появившегося в распределителе Коробова, пристально рассматривал видимую только одному ему картину на стене и время от времени повторял:

— Деньги — прах под нашими ногами. Зола, пепел. В пепел и обратятся… Сожги их, сожги! — крикнул он вдруг санитару, и Коробов наконец понял, почему голос Малявы кажется ему таким знакомым: это он вчера ехал в автобусе, одетый в великолепный кожаный плащ, он тактично хвастался своим знанием английского и поездкой — первой, должно быть, — в Англию.

В распределитель заглянул Бектаев, завотделением.

— Твой? — спросил Коробов.

— Наверное, — равнодушно повел плечами Шамат Мамазанович.

— Буйствовал?

— Немножко.

— Что вводили?

— Аминазин. А что, разве у нас что-то еще есть?

— Завтра Галина Игнатьевна должна привезти.

— Тогда и будем выбирать.

В голосе Бектаева не было ни