Кто вынес приговор - Алексей Фёдорович Грачев

Костя вспомнил, как они с Джеком открыли кражу сахара из военных складов, еще в двадцатом году. Карасев - о том, как Джек помог ему найти воришек на Мытном дворе. А Леонтий, оглянувшись, указал:

- Еще вчера жаловался Варенцов, что не ест пес, только воду пьет.

На кладбище было тихо. Под луной светилось бледное здание церкви в глубине, за стволами берез и тополей, за высокими кустами. К ней вела широкая тропа, мерцающая, затоптанная крепко. Вторая тропа вела к сторожке, похожей на каменную бочку с одним окном. Поодаль от нее стоял сарай с продавленной крышей, с поленницей дров, уложенных к стене. Не добежав до сторожки, Ушков свернул к сараю и вдруг, оглянувшись, выстрелил по агентам, спускавшимся по тропе следом за ним. Пуля свистнула, как показалось Косте, над самым ухом, хоть и бежал он вторым, за Яровым.

Агенты повалились в снег и, не сговариваясь, открыли стрельбу. Ушков упал, ползком добрался до открытой двери сарая. Оттуда в щель двери гулко, до звона в ушах, ударили еще два выстрела.

- Оставайтесь здесь, - приказал Яров Леонтию и Косте, - а мы с Карасевым - в обход.

Они побежали, пригибаясь, проваливаясь в сугробах, между оградами.

Вдруг Леонтий сказал торопливо:

- Гляди, он под крышей!

Из дыры сарая свисала рука с наганом, сквозь щели проглядывало лицо Ушкова. Ему, как на ладони, были видны и Леонтий, и Костя. Он мог стрелять в того или другого на выбор. Но лишь водил рукой с зажатым в ней наганом по доскам, точно искал, на что можно опереться.

Вдруг наган выпал, лицо исчезло, а из глубины сарая донесся глухой звон железа, вскрик.

Мимо с приглушенным воем промахнул Джек - нырнул в черную скважину открытой двери. За ним вбежали в сарай и агенты.

Свет фонарей осветил лицо Ушкова, лежавшего на поломанных железных прутьях ограды. Лежал он навзничь, застряв ногой в металлическом хламе. Услышав шаги, попытался ее вытянуть, на лице выступили красные пятна. Вот он повернул голову, разглядывая окруживших его людей, точно искал среди них кого-то. Двинулся было - боль в раненой ноге заставила вскрикнуть. Тут же заорал с матерной бранью:

- Што смотрите...

Агенты не двигались - ждали чего-то, слушали частое дыхание раненого преступника, близкий стук колес маневрового паровоза, ходившего по путям туда и сюда, ударяющего вагонами.

- Сымите...

Лишь Джек переступил тонкими ногами, повыл жалобно.

Ушков сразу затих, повернул голову в сторону собаки.

- Сдохнет Бика-Граммофон...[6]

- А я говорю, подохнет, - с каким-то удовольствием, удивившим агентов, повторил Ушков. - Сымите, - вдруг повторил он, дернулся снова.

Наконец агенты подошли к нему, собираясь поднять его, но тут железные решетки загремели, и он рухнул на земляной пол к их ногам, тихо, с захлебом, подвывая собаке...

33

На следующий день наряд конной милиции заметил на левом берегу Волги человека, уходившего из города. Был он в шинели, в кепке, высокий. На окрик остановился и сдался без выстрела, хотя в сугробе, недалеко от дороги, обнаружили брошенный им наган.

Это был Хрусталь. Вот теперь он признался, что снял кольца и вырвал серьги из ушей у женщины. Но кражу муки отрицал опять.

- Знать не знаю, что за мука.

Не узнал он и Би Бо Бо, которого Саша Карасев все же выловил в подвалах под ткацкими корпусами. Долго разглядывал тупо улыбающегося подростка, потом ответил:

- Вроде как припоминаю, а где встречал - не помню...

Би Бо Бо еще шире разинул рот и тоже вдруг затряс головой, хотя перед этим признался Подсевкину на допросе, что знает он Хрусталя и что был в тот вечер на стреме возле склада "Хлебопродукт". Надо думать, что он решил во всем походить на своего любимца.

Допрос их отложили пока.

К вечеру этого дня Костю вызвал в коридор дежурный. Выйдя, увидел там рыжебородого мужичка, приехавшего в город зарабатывать на лошадь.

- Тебе чего, дядя? - спросил, добавив шутливо: - Иль заработал уже на лошадь?

- Мальчишку я ищу, Коляя-то, - сказал строго Михей. - Был я в ночлежке. Так заведующий велел сходить до тебя. Мол, должен инспектор знать, где Коляй, потому как его будто ищут...

- Ну, здесь он, - ответил Костя, удивляясь. - А тебе зачем?

- Да вот заработал я на путях, купил еды. Ну и ему решил... Покормить... Как дома, тут не накормите.

- Не накормим, - согласился Костя. - Утром горбушка с кипятком.

- Ну вот, - как обрадовался Михей, - а я ему колбасы, да еще селедочку, да горчичного хлеба... Пусть поправляется... Обязан я ему очень, работу, можно сказать, подыскал мне.

Тогда Костя повел его в "дознанщицкую", тихую сегодня, пустую.

- Ну, раз пришел, посиди, а я за ним схожу.

Когда он ввел Кольку Болтай Ногами в "дознанщицкую", Михей даже встал, и были теперь совсем похожи они на отца с сыном. С жалостью и добротой смотрел крестьянин на парнишку.

- Ах ты, бедолага. Остричь бы тебя да вымыть.

Колька Болтай Ногами переступил с ноги на ногу, потрогал косицы волос на виске.

И удивился тут Костя. Подумать только: с ними вот, с агентами, всегда сжат парнишка. Брови сдвинуты непримиримо, глаза - в пол, зубы стиснуты. И весь он как бы говорит: попробуйте, узнайте что-нибудь от меня...

А тут и глаза виноватые, и вроде бы даже поблескивают они: уж не всплакнуть ли решил?

- Ах ты, бедолага, - снова сказал Михей, вынимая из котомки каравай, круг колбасы. - Вот купил тебе, заработал там, на путях, а потом на разгрузке. Давай ешь или забирай с собой. Чего притих-то?

Он оглянулся на Костю, стоявшего у дверей, и улыбнулся:

- На бирже не таким был. Орал во все горло: "А ну, напрись, робя!" А тут и рот боится открыть.

- Освобождаем его, - ответил Костя, - как случайного по этому делу.

- Куда же он теперича? - спросил Михей. - Нешто снова в ночлежку, не приведи бог кому-либо туда.

- В