Искатель, 2002 №6 - Майкл Мэллори

— Итак, — сказал Кронин, — нам, в конце концов, нужно принять решение. И я очень прошу каждого думать только о том, что происходит здесь и сейчас. Не произносить никаких — даже односложных — отрывков из вербального…

— А нам и не нужно повторять, — заявил Эдик. — Мы уже в системе, если можно так выразиться. Смотрите.

Он протянул над столом руку, чайные ложки вздрогнули, поднялись в воздух и прилепились к его ладони. Фил подумал, что это так неестественно, и ложки упали со звоном, одна из них покатилась и начала падать на пол, но застыла в воздухе, а потом медленно поднялась и легла рядом с остальными.

— Вот так, — сказал Эдик. — И еще не так.

— Достаточно подумать… — прошептала Вера.

— Подумать, пожелать, спланировать.

— Всемогущество…

Кто сказал это? Фил думал, что он. А может, Вера? Или слово произнеслось само — возникло из воздуха, из самопроизвольных его колебаний, которые ведь тоже можно возбудить мыслью, желанием?

— Если уничтожить жесткий диск… — сказал Эдик.

— А заодно и наши с вами головы, — усмехнулся Кронин.

— Вы же сами все рассказали Гущину, — с укором произнес Фил.

«Мир изменился только для нас? Или для каждого, живущего в этом трехмерии? Если для каждого, то ничего уже не сделаешь, и все плохо, все просто ужасно, нам нужно было придумать, как бороться с террором, а мы создали такое, что теперь от мирового порядка останется хаос, потому что никто не готов жить в мире, где дозволено все.

А если все изменилось только для нас, сидящих в этой комнате, то… Нам нужно здесь и остаться. Навсегда. Это не так страшно, наверное. Я же был в мире и понял лишь малую его часть. Ничто — по сути. Не так страшно. А здесь это называется — умереть».

— Без нас, — произнес Кронин, — они не разберутся в законах полного мира.

— Там хорошие аналитики, — заметил Эдик.

— Плохие, — возразил Кронин. — Они не знают висталогии.

— Проблема? — пожал плечами Эдик. — Выучат.

— Помните, — сказал Фил, — пару лет назад хотели запретить клонирование? Разве это помогло?

— Мне страшно, — поежилась Вера, — я не хочу…

— Или вместе, или никак, — сказал Эдик. — Верно?

— Вместе, — пробормотал Фил. — Вместе. Нас было шестеро…

Дверь из гостиной отворилась, и в кухню вошла Лиза. Она была в синем платье, в том, что так нравилось Филу, и волосы распущены так, как ему нравилось. Лиза улыбалась и смотрела Филу в глаза, а он обнимал Веру за плечи, и ему совсем не было стыдно.

— Господи, — прошептала Вера, острые ее ногти впились Филу в ладонь.

Кронин шумно вздохнул, Эдик медленно поднялся.

— Фил, — сказал он, — не нужно. Убери ЭТО.

Лиза повернулась и вышла — в стену, потому что у Фила не было сил направлять ее движение.

— Зачем ты так? — бросила Вера.

— Я не хотел, — пробормотал Фил. — Я даже не думал. Оно само…

— Вот именно, — сказал Кронин. — Теперь вы понимаете, что нас ждет?

В дверь позвонили — один раз коротко и сразу дважды — долгими звонками.

— Это Гущин, — произнес Николай Евгеньевич.

— Нужно уходить, — сказал Эдик. — Верно? Нельзя нам с ним.

— В дверь? — усмехнулся Фил.

— А мы… — Кронин посмотрел на Эдика беспомощным взглядом. Он принял решение, но не хотел быть один. — Мы сможем потом вернуться?

Эдик промолчал.

Гущин долго звонил и колотил в дверь, из соседних квартир высыпали жильцы и давали ненужные советы. Все беспокоились о том, что могло случиться с инвалидом, жившим в восьмой квартире.

Гущин не хотел поднимать шума, но войти было необходимо. Похоже, что Сокольский ушел, Николай Евгеньевич остался один, и с ним мог случиться приступ. Пришлось спуститься в домоуправление, предъявить документы, и тогда все решилось быстро — плотник взломал замок, и Гущин вошел, ощущая в груди странный холод.

В прихожей было темно, Гущин пошарил рукой по стене, не нашел выключателя на привычном месте и бросил столпившимся в двери соседям:

— Отойдите, вы мне свет закрываете.

На пол лег длинный бледный прямоугольник, высветливший старый искрошившийся линолеум и загораживавший проход опрокинутый ящик, из которого высыпались и лежали горкой несколько пар обуви. От горки почему-то пахло прелой резиной и еще чем-то, что Гущин не мог определить, но запах был смутно знакомым, давним и вызывал неприятные ассоциации, столь же смутные и, скорее, подсознательные.

Ощущая в груди стеснение, мешавшее не столько двигаться, сколько правильно воспринимать окружающее, Гущин заставил себя перешагнуть через ящик, и следующий шаг он сделал в полной темноте, нащупывая руками дверь в гостиную. Соседи, стоявшие на лестничной клетке, громко перешептывались, и чей-то голос спросил отрывисто:

— Может, принести фонарик?

— Нет, — отрезал Гущин, хотя хотел сказать и даже не сказать, а крикнуть: «Да! Да! Помогите!»

Он шарил по гладкой и почему-то казавшейся на ощупь металлической стене и не находил двери на том месте, где она была всегда. Да что всегда, он ведь ушел из этой квартиры пару часов назад и вернулся не столько потому, что обещал, сколько из-за неожиданно возникшего желания быть здесь, чтобы не пропустить важное, нет, не важное даже, а жизненно необходимое, без чего он потом не сможет ни объяснить происходящее, ни смотреть в глаза коллегам.

— Черт, — пробормотал он и стукнул кулаком по стене, отозвавшейся гулким звуком. Судя по звуку, толщина стены была не меньше метра, а то и больше.

— Кто там говорил про фонарик? — крикнул Гущин, и несколько секунд спустя вспыхнул яркий луч. Стена, освещенная белым пучком света, действительно оказалась металлической — будто дюралевое самолетное крыло запечатало вход из прихожей в гостиную.

— Ни фига себе… — зачарованно произнес мужской голос.

— Пропустите, — сказал Гущин и, оттолкнув человека с фонариком, вышел на лестничную площадку. Не став дожидаться лифта, сбежал вниз.

На улице он секунду размышлял, окна квартиры Кронина выходили в переулок. Значит — налево.

Гущин свернул за угол и остановился, задрав голову. Все было так, как он и ожидал, не имея к тому никаких оснований, кроме интуитивного предчувствия. Сплошная стена. Вот окна угловой квартиры — это соседний подъезд. Вот окна следующей квартиры — справа от Кронинской. А между ними несколько метров глухой кирпичной кладки, не новой, а