Собеседование - Крис Юэн

– Черт.

Кровотечение усиливалось, по полу растекались алые капли. Засунув ключи в нагрудный карман блузки, я поспешила к выходу, чтобы в сотый раз подергать двери, и, удостоверившись, что они по-прежнему закрыты, зашла за стойку приемной.

Я давно заприметила аптечку в одном из железных шкафчиков и теперь распахнула ее, чтобы обработать порезы на руках антисептическими салфетками. Некоторые из них выглядели серьезнее прочих и, возможно, потребуют наложения швов. Остальные ныли и кровоточили, но не больше. Я закрыла тыльную сторону ладони салфеткой и перевязала бинтом, затянув концы зубами.

Делай что-нибудь. Спасай Люка.

Я бросилась обратно и, заложив вираж вокруг разделительной стенки, увидела Рауля, осевшего в кресле в противоположном конце офиса, рядом с огромными окнами.

Булавочные уколы света были разбросаны по темному городу позади него, а их отражения растекались блестящими мазками по Темзе. Одинокий маячок мигал красным на верхушке электростанции Баттерси.

Я посмотрела в глаза отражению Рауля. Два пустых тоннеля. Его голова бессильно свесилась на бок.

Я сделала вдох и посмотрела на него.

Впервые вижу труп. Когда сначала умерла мама, а потом папа, мы с Люком решили, что ни на одно из тел смотреть не будем. А Марка у меня забрали так, что, конечно, с телом невозможно было попрощаться.

Теперь я этому почти радовалась.

Кожа Рауля стала сероватого оттенка. Губы – странно прозрачными. То, что произошло с его головой, было… чудовищно.

– Мне ужасно… – сказала я ему. – …ужасно, ужасно жаль.

Его правая рука была вытянута через подлокотник кресла, пальцы разжаты. Он будто пытался дотянуться до чего-то или прикоснуться к жене и дочери в последний раз.

Я присела рядом с ним на корточки. До меня донесся запах воска для волос. На одном из рабочих ботинок развязался шнурок.

– Прости меня, Рауль.

Я начала с нагрудного кармана. На нем была нашивка с именем. Я нащупала и достала свернутую бумажку, старую и истрепанную. Ничего важного – давний выцветший чек, который тысячу раз постирали вместе с одеждой.

Следом я обыскала карманы брюк. В правом лежал носовой платок. До левого было труднее добраться, но когда я это сделала, морщась от собственной бесцеремонности, то обнаружила его кошелек из потертой ткани оливкового цвета, на липучке. Я осторожно вытащила его. Еще раз заглянула ему в лицо – будто спрашивала разрешения – и, дернув за липучку, раскрыла.

В пластиковом кармашке лежала еще одна фотография его жены. Это заставило меня остановиться. На фотографии были они вдвоем, и по замятым линиям и по их молодым лицам я поняла, что снимку много лет, может быть, почти столько же, сколько их отношениям. Она целовала его в щеку, он улыбался до ушей. Волосы у нее были длиннее, а его лицо – у́же, чем сейчас. Снялись они, похоже, в фотобудке.

Я продолжила обыск.

В заднем отделении кошелька лежала карточка донора. Она тоже произвела на меня впечатление. От Люка я знала, что многие его пациенты умирали, годами ожидая органов, которые так и не появлялись. В последнее время он много говорил об одной пациентке, Анне, боялся, что и с ней произойдет то же самое.

Наверное, оттого, что в детстве у меня был порок сердца, мне всегда казалось, что нет ничего благороднее стремления помогать людям – совершенно чужим, тяжелобольным людям. Рауль решил, что поможет им. Он предпринял необходимые меры. Но от Люка я знала, что если не выберусь отсюда в ближайшее время, то велика вероятность, что к тому моменту, как его органами можно будет воспользоваться, от них уже не будет никакой пользы.

Я мягко сжала его руку – она уже была на ощупь как сырая глина – и продолжила изучать содержимое кошелька. Я обнаружила: банковские и скидочные карты, просроченный абонемент фитнес-клуба и недействительный билет на поезд, а также банкноту в двадцать фунтов и горсть мелочи.

Пропуск я не нашла. Не нашла ничего, что могло бы помочь мне выбраться из офиса или позвать на помощь.

Я выпрямилась и, обхватив его руками, мягко наклонила на себя, чтобы проверить задние карманы, но в них оказалось пусто. Опуская его обратно в кресло, я задела резинку, прицепленную к шлевке его пояса. Я вспомнила, что уже видела ее. Когда он открыл мне дверь пропуском, висевшем на ней.

Но теперь там ничего не висело, она была перерезана почти у самой шлевки. Похоже, резали ножом.

73

Пятница, 21:50

Я отошла от Рауля, придерживая пораненную руку. Все тело чесалось, как будто у меня началась крапивница. Чесались ноги, чесались руки. Я чувствовала, как опухают язык и горло. Грудь сдавило или мне показалось?

Я вспомнила про яд. Вдруг у меня не осталось времени?

Соберись и действуй.

Я огляделась. Вот Рауль, вот город за окном. Вот то место, где будет тренажерный зал, вот дверь на пожарную лестницу, вот принтер, которым я ее таранила.

Я направилась к пожарному выходу. Внезапно мне показалось, будто пол перевернулся и мне нужно было карабкаться под крутым углом. Потом пол рухнул обратно, и я замерла в испуге на несколько секунд, чтобы прийти в себя.

Потихоньку-потихоньку. Соберись. Все с тобой будет хорошо.

Я расставила ноги пошире, устремила взгляд на пожарный выход и пошла к нему. Я надавила на поручень, установленный посередине двери. Дверь по-прежнему не открывалась. То, что подпирало ее с другой стороны, никуда не делось. И по-прежнему не сдвигалось.

Я развернулась и со злости треснула кулаком по принтеру.

А потом уставилась на него. Петли провода лежали у моих ног. Я схватила вилку и воткнула ее в розетку на стене. Выпрямилась и чуть не потеряла сознание. В ушах звенело.

Ну же.

Принтер жизнерадостно пропел две ноты. Я встряхнулась, в глазах прояснилось, звон в ушах притих. Сенсорная панель принтера засветилась бледно-голубым. В глубине его загудело и зажужжало. Внизу панели шла бегущая строка:

Копировать.

Сканировать.

Печать фотографий.

Факс.

Я уже много лет никому не посылала факсы. А кто посылал? Но я знала, что некоторые компании на всякий случай не отключали у себя эту опцию.

Отключил ли Edge?

Хороший вопрос.

Факс нельзя послать, если не работает телефон.