Агент его Величества - Вадим Волобуев

– Ну, он начал допытываться насчёт моих контактов с поляками, усматривая в них какую-то связь с вашим похищением. Возможно, при других обстоятельствах я бы с удовольствием просветил его, но он был настолько груб, что продолжать нашу беседу было просто оскорбительно для меня.

– Хм, странно… С чего вдруг он затеял с вами этот разговор?

– Лучше спросите у Твида. Он один знает ответ на этот вопрос.

– А вы действительно имеете доверительные отношения с поляками?

Консул подозрительно взглянул на Семёна Родионовича.

– Господин Костенко, вы уже почти начали мне нравиться. Не разрушайте это впечатление, прошу вас.

– Извините, – смущённо улыбнулся русский агент.

Они поговорили ещё немного, и вернулись в зал.

Вечер подходил к концу. Многие гости уже покинули Сити-Холл, шум поутих, на столах валялись объедки, офицеры допивали последние бокалы шампанского. Лесовский, беседуя с Катакази, обеспокоено поглядывал на часы.

Опдайк вышел на середину залы.

– Господа! Позвольте мне от имени американского народа ещё раз выразить признательность офицерам и матросам русского флота за их поддержку нашей стране в трудные для неё времена. Закончить наш торжественный приём мне бы хотелось песней Генри Такера, которая уже успела полюбиться многим американцам. Исполнить её любезно согласились знаменитые братья Буты. Я призываю всех, кто слышал эту песню и знает слова, подпевать им. Прошу, господа!

Он отошёл в сторону, приглашая на своё место актёров. Те уже переоделись в обычные костюмы и теперь мало чем отличались от остальных гостей. Послышались жидкие хлопки, все были утомлены, но всё же нашли в себе силы образовать нечто вроде полукруга, в котором как на сцене разместились трое братьев-актёров. Двое из них держали в руках банджо, один был со скрипкой. Поклонившись слушателям, они затянули песню о страданиях влюблённых, которых разлучила война.

Милый мой, ты помнишь,

Как прощались мы с тобой?

Как шептал слова любви ты,

Стоя предо мной?

Как был горд ты формой синей,

Уезжая на войну!

Клялся в бой идти отважно

За меня и за страну.

Семёну Родионовичу показалось, будто на словах «формой синей» кое-кто спел «серой», но это, конечно, был обман слуха. В серых мундирах сражались мятежники, и едва ли кому-нибудь пришло бы в голову сокрушаться по поводу их душевных мук.

Грустный, одинокий,

Ты молись о том,

Чтобы как вернёшься,

Быть нам вновь вдвоём.

Когда летний ветер дует,

Песнь моя слышна.

И когда приходит осень,

Не молчит она.

Часто в снах тебя я вижу:

Раненый лежишь,

И, покинутый друзьями,

Жалобно кричишь.

Грустный, одинокий,

Ты молись о том,

Чтобы как вернёшься,

Быть нам вновь вдвоём.

Может, ты в пылу сраженья

Смертью храбрых пал,

Вдалеке от той, чьё имя

Часто повторял.

Кто тебя теперь утешит,

Кто страдание уймёт?

Ах, тоска невыносимо

Когтем душу рвёт.

Грустный, одинокий,

Ты молись о том,

Чтобы как вернёшься,

Быть нам вновь вдвоём.

Родина зовёт, любимый,

Ангелы трубят,

А в церквах, молясь за милых,

Женщины стоят.

Если нынче устоим мы,

То поймут народы,

Как мы можем умирать

За звёздный стяг свободы.

Грустный, одинокий,

Ты молись о том,

Чтобы как вернёшься,

Быть нам вновь вдвоём.

В коридоре, уже направляясь к выходу, Семён Родионович услышал, как один из Бутов шёпотом выговаривал другому:

– Куда ты полез со свой серой формой? Мало тебе было неприятностей?

– Я своих симпатий не скрываю, – озлобленно отвечал тот. – У нас свободная страна, пою что хочу.

– Это – ребячество.

– Нет, мой политический выбор.

Вуд, шедший чуть позади Семёна Родионовича, тоже услышал этот диалог. Он остановился, и, повернувшись к актёрам, бросил им:

– Браво, господа! Пока есть такие люди как вы, тиранам не будет места в нашей стране. – Он помахал им рукой и направился к дверям.

– Бардак, – покачал головой Семён Родионович.