Погоня - Кирилл Шелестов

— Не факт, — сказал Бык.

— Убьете, — пожал я плечами.

— Не мы, — возразил Бык без улыбки. — Другие убьют. Ладно, дуем до развилки, а там сворачиваем на Москву. Где наша не пропадала!

* * *

Люба принесла пельмени и пироги.

— Хлеб надо? — спросила она.

— А за хлеб отдельно платить? — уточнил Хромой.

— Отдельно.

— Не надо, — решил за всех Хромой. — Это только в деревне пельмени с хлебом жрут. Хлеб с хлебом, прикинь, валенки? Пироги тащи. Мы с пирогами будем.

— Надо, кстати, отца Климента проведать, — сказал Бык, принимаясь за еду, — раз уж мы в Москву едем.

Хромой поперхнулся:

— А че его проведывать, он че, больной, что ли?

— Не хочет, слышь, к отцу Клименту, — подмигнул нам Теща.

— Да он лечить начнет на всю голову, — проворчал Хромой. — Тоже мне терапевт. Я сам, блин, воспитатель.

— Кого ж ты воспитывать собрался? — заинтересовался Теща. — Страусов, что ль? Они, как только твой кисляк увидят, сразу разбегутся.

Физиономия у Хромого и впрямь была на редкость угрюмая. После слов Тещи он надулся еще больше.

— Ты у нас зато хохмач-самоучка, — огрызнулся он.

— Ты чего не ешь? — спросил у меня Бык.

— Не хочу, — рассеянно ответил я. Кусок не шел мне в горло.

— Шалава! — вдруг злобно гаркнул Хромой прямо мне в ухо. — Чухарка!

Я вздрогнул от неожиданности.

— Ты че, совсем, блин, на хрен?! — орал Хромой на Любу, с отвращением отпихивая от себя тарелку. Там между белых округлых пельменей плавал огромный черный таракан.

— Это не наш! — залепетала насмерть перепуганная Люба. — Не знаю, откудова взялся. У нас их сроду не бывает. Хоть у кого спросите!

— Че мне спрашивать! Я, что ль, его притаранил? Ты мне лично за это ответишь, ворона крашеная. Всю оставшуюся жизнь тараканов жрать будешь!

— Попала ты, подруга, — заметил Теща, сочувственно посмеиваясь.

— Это не я! Ей богу, не я! — твердила Люба, пятясь.

— Может, правда, не она? — сделал попытку вмешаться Теща, но Хромого уже прорвало.

— Барыги беспредельные! — бушевал он. — Нормальных пацанов травануть задумали! Кто тебя подослал?!

Люба беззвучно шевелила губами. Дальнобойщики втянули головы в плечи и уткнулись в тарелки, показывая, что происходящее их не касается. Сожитель Любы нырнул за холодильник, не смея заступиться за подругу.

— Кто у тебя крыша?!

— Ленька, Пузырь, — заикаясь, выдавила.

— Где он?

— Не-не знаю. Нету его тута...

— Зови его срочно! Или пускай он за твои косяки отвечает, или я знаешь, че с вами сотворю?!

— Ладно тебе, — вновь подал голос Теща. — Она ж не нарочно. Ну, не доглядела...

— Я ее щас на фарш пущу, — кровожадно пообещал Хромой. — Вместе с хахалем. Чую я, он тут крыс разводит, а она из них пельмени мастрячит. Где у тебя крысоловка? — накинулся он на сожителя Любы.

Тот с испугу выронил молоток. Это еще больше распалило Хромого.

— Я в натуре щас сожгу эту тошниловку! — решил он.

Люба охнула и побледнела; ноги у нее подкашивались.

— Дай зажигалку! — потребовал Хромой у Тещи. — И бензин тащи!

— Не дам, — ответил Теща. — По понятиям нельзя двух барыг за одного таракана жечь. Пацаны не поймут. Выбирай кого-то одного: либо ее, либо мужа!

Люба издала сдавленный стон и оперлась на стену.

— Че ты вообще вызверился? — продолжал увещевать Теща. — Если им петуха пустить, менты набегут, облава начнется. Тебе это надо? Давай по-тихому все решим. Получим с них че-нибудь и пусть живут.

— Тащи бензин! — бушевал Хромой. — Я им устрою фейерверк!

Теща встал, с ленцой потянулся и подошел к прилавку.

— Сколько у тебя бабок? — ласково спросил он у Любы.

Та не могла говорить. Дрожащими руками она открыла кассу. Там было несколько мелких купюр и какая-то медь. Теща аккуратно выгреб деньги и подошел к холодильнику. Сожитель Любы кубарем откатился в сторону.

— Придется жратвой добирать, — посетовал Теща, открывая дверцу. — Так, что тут у нас? Аджика.

— Я им щас зад этой аджикой намажу! — пригрозил Хромой.

— Не надо им зад мазать, — снисходительно отозвался Теща. — Сметана. На хрен не нужна, скиснет по дороге. Тесто — тоже без надобности, че с ним делать? Сок яблочный...

— Сок бери! — велел Хромой.

— Сок берем, — покладисто повторил Теща. — Курага...

— Цепляй

— Пироги...

— Пирогов и тут полно. Эти возьмем. — ...икра кабачковая — сгодится. Тут еще слойки какие-то лежат. Надо, нет?

Я посмотрел на Быка, призывая его положить конец этой безобразной сцене. Но он уже и так поднимался, хмурясь и глядя себе под ноги.

— Закругляйся, — кратко велел он Теще. — Ехать пора.

— Один минут, — откликнулся Теща, выгребая содержимое холодильника. — Че развалился? — обратился он к Любиному партнеру, который не смел шевельнуться. — У меня ж не четыре руки. Помогай дотащить.

— Я сказал, закругляйся! — сердито повторил Бык. — И это... капусту ей верни.

Хромой хотел было возразить, но, взглянув в потемневшее лицо Быка, осекся.

— Повезло вам, — с сожалением буркнул он Любе и ее другу. — В другой раз один приеду — не отвертитесь. А икру кабачковую все равно бери, — прибавил он в сторону Тещи, — и сок тоже.

* * *

Вечером, одолев больше тысячи километров, мы добрались до Суздаля.

— Куда сворачивать, я уж и не помню, — бормотал Бык, вглядываясь в темную трассу. — Не разберешь тут.

— Если на Москву, то прямо, — ответил я. — Вон указатель.

— Да не в Москву, к отцу Клименту! Надо ж с ним повидаться. Он где-то тут окопался, недалеко. Вознесенка деревня называется. Я у него весной был, умучился искать. Он сперва в монастыре обитал, под Суздалем, как путевый. Мужской монастырь, солидный такой, даже для гостей домишки имеются, без удобств правда. Настоятели там и старцы. И дорога нормальная. С год он там покантовался, а после его каким-то ветром занесло в эту Вознесенку. И он там церковь нашел, старую. Еще до Рождества Христова ее строили, может такое быть, нет?

— Маловероятно, — ответил я, невольно улыбнувшись.

— Ну, я не очень в этом разбираюсь, — признался Бык, не смущаясь, — но церковь очень старинная, сразу видать. Вся разрушенная. Считай, ничего от нее не осталось. И вот он, короче, заходит в эту церковь, смотрит че-почем, и вдруг с потолка здоровенный шматок штукатурки как долбанется! Бах! Два сантиметра левее — и ему бы по тыкве! Повезло. Че ты смеешься, я те его слова передаю. Убить, может, и не убило бы, но дураком на всю жизнь мог остаться. Но самое стремное, что под этой штукатуркой картинка была. Фреска, а на ней Богородица. Видать, раньше, при царе, там все стены были этими фресками разрисованы, а при советской власти их известкой замазали, чтоб люди в Бога не верили. Ну, отец Климент просек поляну, сразу к настоятелю. Дескать, извиняй, папаша, мне знак был. Позвали меня, должен я эту церковь восстановить своими руками. А настоятель ихний, суровый такой дед, — видал я его, — не отпускает. Ты только пришел, а уже наружу просишься, пятое, десятое. Но отец Климент тоже упертый. Взял настоятеля, потом еще какого-то, который у монахов в большом авторитете, и привел их в эту церковь. Те фреску увидели — прибалдели. В натуре знак. Тут уж им деваться некуда, отпустили его, вроде как послух такой ему дали — храм восстанавливать. Так что он теперь в этой церкви, считай, на постоянку зачалился, а в монастырь на службы ходит. — Бык свернул на проселочную дорогу. — Он вообще конкретный пацан, отец Климент. Не любит разводить. У него или так, или так. А чтоб одно из двух — это он не признает. Его Хромой за то боится.