Секреты Лос-Анджелеса - Джеймс Эллрой

Пока Валберн пищал и кривлялся, изображая Мучи, взгляд Эда выхватил из толпы Арта Де Спейна. Эд сделал ему знак, и оба вышли в холл.

– Черт возьми, вот так сюрприз!

– Дитерлинг об этом объявил в «Часе фантазий». А что, тебе отец не говорил?

– Нет. Даже не знал, что они с Дитерлингом знакомы. Интересно, где сошлись? Может, на деле Атертона? Тот парнишка, Крошка Вилли Веннерхолм – он ведь, кажется, у Дитерлинга снимался?

Де Спейн улыбается.

– Я ведь состоял при твоем отце. Нет, тогда пути двух великих людей не пересекались. Просто Престон умеет налаживать связи. Кстати, о связях: обратил внимание на этого Мучи-Мышака и его дружка?

Эд кивает.

– А кто это?

Из комнаты доносится взрыв хохота. Де Спейн проводит Эда в кабинет.

– Билли Дитерлинг, сын Рэя. Оператор «Жетона Чести» – сериала, еженедельно прославляющего нашу доблестную полицию на всю страну. Вот и я думаю: интересно, когда Тимми делает Билли минет, сырные крошки в зубах не мешают?

Эд смеется.

– Ну ты и гонишь, Арт!

Де Спейн вальяжно раскидывается в кресле.

– Эдди, скажу тебе, как бывший коп – копу нынешнему: у тебя даже слово «гонишь» звучит словно у профессора из колледжа. И вообще, почему ты все еще Эдди? Пора бы Эдмундом становиться.

Эд поправляет очки.

– Ясно. Сейчас услышу очередной добрый совет. Не уходи из патруля, потому что Паркер в нем досиделся до начальника полиции. Так и продвинешься вверх по административной лестнице, поскольку природных данных Отца-командира у тебя нет.

– С чувством юмора у тебя неважно. А вот мой совет. Избавься от этих стеклышек. Если не считать Тада Грина, никто в Бюро очков не носит.

– Слушай, а ведь ты скучаешь по полиции. Будь у тебя возможность, мне кажется, бросил бы «Эксли Констракшн» вместе с пятью десятками тысяч в год и ушел бы не оглядываясь.

Де Спейн закуривает.

– Только вместе с твоим отцом.

– Вот как?

– Да, так. В полиции я был лейтенантом, а Престон – инспектором. И сейчас я при нем. Хотелось бы в кои-то веки с ним сравняться.

– Никакой «Эксли Констракшн» не было бы, если бы ты не разбирался в стройматериалах.

– Спасибо. И серьезно тебе говорю: избавься от очков.

Эд берет со стола фотографию в рамке. Старший брат Томас – в форме. За день до гибели.

– Будь ты копом, я бы тебе выговор влепил. За несоблюдение субординации.

– Да уж, с тебя станется! Ты какое место занял на лейтенантском экзамене?

– Первое. Из двадцати трех кандидатов. При том что я моложе остальных минимум лет на восемь, меньше всех пробыл сержантом, и вообще в полиции прослужил меньше всех.

– И хочешь попасть в Бюро расследований? Эд ставит фотографию на место.

– Да.

– Ну что ж. Для начала тебе придется годик-другой подождать вакансии. Потом обнаружится, что вакансия эта – в патруле. А потом ты узнаешь: чтобы перевестись из патруля в Бюро, нужно много лет лизать задницу начальству. Тебе сейчас двадцать девять, верно?

– Верно.

– Значит, лейтенантом станешь в тридцать или тридцать один. А молодых да ранних у нас не любят. Шутки в сторону, Эд. Это не для тебя, понимаешь? Те, кто служит в Бюро расследований, – крутые парни. А ты не такой. Да, Паркер открыл патрульным офицерам путь в Бюро – но этот путь не для тебя, Эд. Подумай об этом.

– Арт, – говорит Эд, – я хочу расследовать преступления. У меня есть связи. Я награжден крестом «За выдающиеся заслуги»[12]. Это не круто, как по-твоему? И в Бюро Я пройду.

Де Спейн стряхивает с одежды упавший пепел.

– Будем говорить начистоту. Хорошо, Солнечный Джимми?

Детское прозвище повисает в воздухе.

– Конечно.

– Видишь ли… коп ты неплохой. Со временем, быть может, станешь по-настоящему классным копом. И в том, что ты можешь нажать на спуск, я ни секунды не сомневаюсь. Но твой отец… Когда надо, он умел быть своим в доску, а когда надо – последним сукиным сыном. Его обожали и ненавидели. Ненавидели – но обожали. Ты так не сможешь.

Эд сжимает кулаки.

– Ты собирался дать мне совет, дядя Артур. Совет копа, бросившего службу ради денег, – копу, который никогда не уйдет из полиции.

Де Спейн морщится.

– Хочешь моего совета? Будь по-твоему. Интригуй, наушничай, подпевай начальству, лижи задницу Уильяму X. Паркеру. И моли Бога о том, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте.

– Как ты и мой отец?

– В точку, Солнечный Джимми.

Эд переводит взгляд на свою форму, висящую на вешалке. Она сшита на заказ: острые стрелки на брюках, сержантские полоски, одинокая нашивка на рукаве.

– Желаю тебе золотых полосок, Эдди, – говорит Де Спейн. – И тесьмы на фуражке. Не будь ты мне дорог, я бы не капал тебе на мозги.

– Знаю.

– Но ты ведь, черт возьми, у нас герой! Эд чувствует, что пора сменить тему.

– Завтра Рождество, и ты думаешь о Томасе. Де Спейн кивает.

– Все пытаюсь понять, в чем же я прокололся. О чем его не предупредил. Он ведь даже не расстегнул кобуру.

– Откуда ему было знать, что уличный щипач пойдет на дело с пистолетом?

Де Спейн тушит сигару.

– Томас был прирожденный коп, все на лету схватывал… Так мне тогда казалось. Должно быть, поэтому я теперь надоедаю поучениями тебе.

– Его уже двенадцать лет нет в живых. И доищусь до правды.

– Знаешь, считай, я забыл, что ты это сказал.

– Нет, не забывай. Помни об этом, когда я поступлю в Бюро. И когда отец будет пить за Томаса и мать, не вздумай каяться. Отец потом неделю в себя не придет.

В дверях появляется Престон Эксли с бутылкой и бокалами. Де Спейн вскакивает.

– С Рождеством, отец, – говорит Эд. – И мои поздравления.

Престон разливает виски по бокалам.

– Спасибо. Да, заказ на королевство мультяшных грызунов достался «Эксли Констракшн». А к сыру я в жизни больше не притронусь. Тост, джентльмены. За упокой души моего сына Томаса и моей жены Маргарет – и за нас троих.

Все трое пьют, и Де Спейн снова наполняет бокалы. Потом Эд произносит любимый тост отца: