Додо - Сильви Гранотье

– Я была в ресторане с каким-то заезжим туристом, о котором не помню ничего, кроме ковбойского шнурка на шее и неотрывно глядящих на меня глаз-слизняков – от них по всему лицу растекались липкие разводы. Он так действовал мне на нервы, что я уже подумывала – в виде исключения – вернуться домой в одиночестве, как вдруг лощеный официант ловко и незаметно подсунул между моей рукой и салфеткой сложенный вчетверо белый листок.

– Что до меня, то я сама сейчас сложусь вчетверо от твоей манеры рассказывать, – психанула Квази. – Плюнь на детали. Нам подавай действие, так, Салли?

Салли блаженно улыбалась миру, сложив руки на своем гигантском животе и спокойно подремывая. Она уже поплыла. Я заехала ей локтем в ребра:

– Салли!

– Вот видишь, – подхватила Квази. – Ты не умеешь держать аудиторию.

– Салли – другое дело. Что я сейчас сказала, Салли?

– Что когда-то ты была богата, а коли и так, хоть и не так, кончай выставлять меня голым задом на публику.

Слушать-то я слушала, да так и не врубилась, кто там был сложен вчетверо – парень, рука или салфетка.

И эти две кретинки захихикали.

– Листок бумаги, черт вас задери, вы меня достали, девки, а на листке было написано: «Вы достойны большего, чем фальшивый ковбой, набитый кукурузой. Я буду ждать вас в 22.30 в погребке в Боле». И вместо подписи – таинственное «П».

Обе кобылы прыснули. Я улыбнулась. Ну вот, уже сказано.

– Я быстро огляделась. Обедающие обедали, девицы томно мечтали, старушки улыбались…

– Почему?

– Чтобы скрыть морщины. Предупреждаю, еще раз перебьете, и больше слова не услышите. Свою историю я могу рассказать и без вас.

– Передай-ка бутылку, – прошептала Квази.

Бутылка сделала круг, и я продолжила:

– Влюбленные обменивались взглядами, а я продолжала оглядывать зал, не находя своего анонимного корреспондента, хотя чувствовала его настойчивый взгляд. В 22 часа 00 минут я начала морщиться, потирая виски, в 22.05 мой бывший будущий любовник выражал сочувствие по поводу моей мигрени, в 22.10 я сидела в такси, а в 22.30 спускалась по большой каменной лестнице, ведущей в сводчатый зал, освещенный только свечами, что не помешало мне заметить исключительно мужское общество, расположившееся как у бара, так и за столиками, где шла игра в шахматы.

У меня был классный прикид, так что мое появление не прошло незамеченным. Я присела за маленький столик в центре зала, заказала джин и стала ждать. Снова почувствовала мощное давление чужого взгляда и подняла глаза. Мужчина стоял передо мной, и в падающем сзади свете виднелся только его массивный темный силуэт.

Он протянул мне руку, помогая встать, и произнес: «Идемте».

У него был славянский акцент.

Я пошла за ним по лестнице, потом через маленький холл. Внезапно он развернулся, обхватил мое лицо пылающей ладонью и поцеловал так, как никто никогда не целовал. Вначале легко, долго колеблясь у самых моих губ, прежде чем раздвинуть их, одним мощным движением устремившись вглубь, и его язык властно завладел моим, ввинчиваясь, скользя и отступая чередой головокружительных касаний, и в первые секунды я пассивно принимала их, пока и сама не ответила с той же силой, дразня и возбуждая, чтобы полнее ощутить его власть. Я готова была провести остаток жизни в этом маленьком темном холле, смакуя и открывая для себя мельчайшие нюансы поцелуя, и вся моя жизнь сошлась на этом волшебном катке, где мы описывали все более вольные круги в пространстве между сводом неба и впадиной щеки. Я покинула свое шатающееся тело. Тогда мужчина оттолкнул меня, размытый и отдалившийся, и я задрожала от холода в своем декольтированном платье: он мог бы оставить меня и исчезнуть. Он сжал мне руку, от моей температуры взорвалась бы ртуть, и произнес с тем славянским акцентом, чью волнующую неправильность я уже обожала: «Отвези меня к тебе».

Эта ночь…