Гибель веры - Донна Леон

Через несколько минут дверь открылась, и вошел падре Пио. Брунетти вспомнил: этот носит монашеское облачение с легкостью, умудряясь выглядеть так, будто ему удобно. Внимание его опять привлекли полные губы, но на этот раз он осознал, насколько суть этого человека сосредоточена в глазах — они серо-зеленые, блестящие, светятся умом.

— С возвращением, комиссар! — приветствовал он его. — Спасибо за сообщение. Выздоровление сестры Иммаколаты — ответ на наши молитвы, я уверен.

Хоть и возникло у него такое искушение, Брунетти начал не с просьбы избавить его от риторической религиозной лжи, а со слов:

— Я хотел бы задать вам еще несколько вопросов.

— С радостью отвечу. Если только, как я объяснял в прошлый раз, меня не заставят разглашать информацию, которая закрыта.

Священник улыбался, но Брунетти почувствовал, что тот отметил перемену в его настроении.

— Нет, сомневаюсь, что из этих сведений что-то относится к закрытым.

— Хорошо. Но прежде, чем вы начнете, — нет причин стоять, давайте по крайней мере устроимся удобно.

Подвел его к тем же двум креслам и, с тренированным изяществом откинув края облачения, опустился в кресло, положил правую руку под наплечник и стал перебирать четки.

— Что вы бы хотели узнать, комиссар?

— Я хотел бы, чтобы вы мне рассказали о работе в доме престарелых.

Кавалетти усмехнулся и сказал:

— Я не уверен, что так назвал бы это, Dottore. Я служу капелланом при пациентах и части служащих. Приближать людей к их Творцу — это радость, а не работа. — И глянул в сторону, в другую часть комнаты, но не раньше чем увидел отсутствие реакции Брунетти на эту сентиментальность.

— Вы слушали их исповеди?

— Не уверен, комиссар, вопрос это или утверждение. — Улыбка Кавалетти говорила о желании удалить из своего замечания даже намек на сарказм.

— Это вопрос.

— Тогда я отвечу. Да, я выслушивал исповеди пациентов, как и части штата. Это очень большая ответственность, особенно исповеди старых людей.

— А почему так, отец?

— Потому что ближе их время — время земной кончины.

— Ясно. — И Брунетти спросил так, как будто это логическое продолжение предыдущего ответа: — Вы открывали счет в филиале Объединенного швейцарского банка в Лугано?

Полные губы остались изогнутыми в мирной улыбке, но комиссар смотрел в его глаза: они сощурились почти непроницаемо и немедленно.

— Что за странный вопрос. — Кавалетти свел брови в очевидном замешательстве. — Какое это имеет отношение к исповедям стариков?

— Вот именно это я и пытаюсь выяснить, отец.

— И все же это странный вопрос.

— Вы открывали счет в филиале Объединенного швейцарского банка в Лугано?

Священник переставил пальцы на очередную бусину.

— Да, открывал. Часть моей семьи живет в Тичино, и я езжу навестить их два-три раза в год. Я нашел, что удобнее держать деньги там, чем возить туда-сюда с собой.

— И сколько у вас на этом счету, отец?

Кавалетти поглядел вдаль, что-то вычисляя, и наконец ответил:

— Полагаю, около тысячи франков. — Потом, с готовностью помочь, добавил: — Это около миллиона лир.

— Я знаю, как переводят лиры в швейцарские франки, святой отец. Это один из первых навыков, которые должен приобрести полицейский в нашей стране. — И улыбнулся, показывая священнику — это шутка.

Тот в ответ не улыбнулся. Прозвучал следующий вопрос:

— Вы — член «Опус Деи»?

Кавалетти уронил четки и поднял перед собой руки ладонями к собеседнику в преувеличенно молящем жесте.

— Ох, комиссар, ну и странные вопросы вы задаете! Интересно, как они соотносятся у вас в голове.

— Я не понял, это «да» или «нет», отец?

После долгого молчания Кавалетти произнес:

— Да.

Комиссар поднялся.

— Вот и все, отец. Спасибо, что уделили время.

Священник впервые не сумел скрыть удивления и потерял несколько секунд, уставясь на него. Но поднялся на ноги, и прошел с ним к двери, и придержал ее, пока тот выходил из комнаты. Идя по коридору, осознавал две вещи: взгляд священника ему в спину и, когда дошел до открытой двери в конце, густой запах сирени, врывающийся из дворика. Ни одно из этих ощущений удовольствия ему не доставило.