Топор - Дональд Уэстлейк

Девять сорок. Она еще не ушла на прогулку. Я набираю номер из резюме GRB, и она отвечает после второго звонка: «Резиденция Блэкстоун». Она звучит деловито, но безлично, как будто она там глава администрации, а не хозяйка дома.

Я говорю: «Гаррет Блэкстоун, пожалуйста».

«В данный момент его нет на месте, могу я сказать, кто звонит?»

«Это мой старый друг со времен бумажной фабрики», — говорю я. «Могу ли я как-нибудь связаться с ним?»

«Ну, он сейчас на работе», — говорит она. В ее голосе звучит некоторое сомнение.

Я говорю: «Могу я позвонить ему туда?» Мне нужно знать, где этот человек, черт возьми.

«Я не уверена», — говорит она, не желая обидеть старого друга своего мужа, но чем-то обеспокоенная. «Он только начал там работать, — объясняет она, — и, возможно, ему сейчас не нужны звонки извне».

«О, это работа, которая ему нравится?»

«Это замечательная работа», — говорит она, и внезапно сдержанность покидает ее, и она выпаливает: «Это как раз та работа, которую он хотел!»

Аркадия! Сукин сын получил мою работу, я убью его сегодня, я убью его через час! Сжимаю телефон так крепко, что у меня сводит руку, но не в силах расслабиться, я говорю: «О? Снова на бумажной фабрике?»

«Да! Уиллис и Кендалл, ты их знаешь?»

Пять сотен фунтов уходит из моего тела. Я мог танцевать. Я говорю, «консервная банка этикетки!»

«Правильно! В этом вся работа, ты тоже там работаешь?»

«О, это здорово», — говорю я, и я действительно это имею в виду. «Это замечательно. Миссис… миссис Блэкстоун, пожалуйста, передайте вашему мужу мои, мои самые сильные поздравления. Скажи ему, что я рад за него. О, скажи ему, что я в восторге.»

«Кому я должен сказать…»

Я вешаю трубку и плыву обратно к «Вояджеру». Я не мог бы быть счастливее, если бы у меня самого была работа. Это правда; ну, почти правда. Но он на работе, у него есть положение, он там, где хочет быть!

Клянусь Богом, мне не нужно его убивать.

О, это здорово, это великолепно. Запускаю «Вояджер», разворачиваюсь, я улыбаюсь от уха до уха.

По мере того, как проходят мили, а я подъезжаю все ближе и ближе к дому, тяжесть медленно опускается на меня. Осталось двое.

29

Субботнее утро. Я в своем офисе, и я только что достал из ящика для папок последнее резюме, я как раз тянусь за дорожным атласом, когда Марджори стучит в дверь. Я кладу дорожный атлас поверх резюме и говорю: «Да?»

Она открывает дверь. Она выглядит взволнованной и немного смущенной. Она говорит: «Берк, здесь полицейский. Он хочет поговорить с тобой. Детектив».

Ужас закрывает мой пищевод. Я пойман, я знаю это, и все было напрасно. И я был так близок. Стоя, пытаясь найти реакцию, которой я мог бы поделиться с Марджори, я спрашиваю: «Билли? Это что-то из-за Билли?»

«Я так не думаю», — говорит она. «Я не знаю, что это, Берк. Он в гостиной».

«Все в порядке».

Я выхожу в коридор. «Вояджер» с другой стороны ближе, чем гостиная с этой. Но в этом нет смысла. Я иду по коридору, в то время как Марджори возвращается к тому, чем она занималась.

Он в гостиной, стройный молодой парень в сером костюме, стоит на ногах, лицом к дивану и улыбается гравюре в рамке, которая висит над ним. Это морской пейзаж Уинслоу Гомера, очень неспокойный, и я не знаю, почему он у нас есть. Марджори увидела его на продаже много лет назад в магазине рам и купила с некоторым смущением. «Мне он просто нравится», — сказала она мне. «Я не очень люблю гравюры, но у нас никогда не будет настоящего Уинслоу Гомера. Все в порядке, Берк?»

Конечно, я сказал ей, что все в порядке, вбил гвоздь в стену и повесил гравюру в рамке, и это напоминает мне, что другие люди загадочны, независимо от того, как хорошо мы их узнаем. Я никогда не пойму, почему эта фотография говорила с Марджори, эта фотография говорила больше, чем любая другая, но все в порядке; это урок. Поверхность гравюры плоская, она не может скрыть того, что это такое, гравюра, а не картина, но предметом является это бурлящее море на огромных непостижимых глубинах. Вот кем мы все являемся друг для друга: плоскими поверхностями, на которых можно увидеть некоторую турбулентность, но непостижимыми глубинами. Не имеет значения, что я никогда не узнаю Марджори очень глубоко; я знаю ее достаточно, чтобы понимать, что люблю ее, и этого достаточно.

И хотел бы я, чтобы она узнала всю глубину моих чувств?

Детектив оборачивается, почувствовав меня, и улыбается, кивая в сторону фотографии. «Я вырос на лодках», — говорит он. «Мой отец — отличный моряк. Мистер Девор?»

«Да?»

Он протягивает руку, и мы обмениваемся рукопожатием, когда он говорит: «Детектив Бертон, уголовный розыск штата. Надеюсь, я ничему не помешал?»

«Вовсе нет. Садись».

Он так и делает, сидя на диване, поворачиваясь, чтобы снова взглянуть на Гомера, в то время как я сижу в кресле напротив него, пытаясь скрыть свое беспокойство, немного успокоенный его дружелюбными манерами.

Наконец он отворачивается от картины и говорит: «Вы моряк, мистер Девор?»

«Нет», — говорю я с сожалением. Хотел бы я сказать «да», тогда у нас было бы родство. Я говорю: «Моей жене понравилась эта картина».

«Я вырос в проливе Лонг-Айленд», — говорит он, доставая блокнот из внутреннего кармана пиджака. Посмеиваясь, он говорит: «А иногда и в нем». Открывая блокнот, он изучает что-то написанное там, затем серьезно смотрит на меня и говорит: «Ты знаешь некоего Герберта Эверли?»

Он преследует меня! Как я мог подумать, что мне это сойдет с рук? Но что я могу сделать, кроме как притворяться невинным, невежественным, отстраненным? «Эверли?» Спрашиваю я. «Я так не думаю».

«Как насчет кого-нибудь по имени Кейн Аше?»

«Kane Asche. Нет, что-то мне это не припоминается.»

Он говорит: «Ты долгое время работал на Halcyon Mills, не так ли?»

«Были ли они там?»

«Нет, нет», — говорит он, ухмыляясь непониманию. «Но они действительно работали на бумажных фабриках. Не такие, как вы».

Я развожу руками. Я говорю: «Прости, я не знаю, чего ты хочешь».

«Мы тоже,