Искатель, 2008 № 08 - Журнал «Искатель»

— Простите, вы кого ищете? — не выдержал Петр Борисович.

— Марию Александровну Суворову. Чья это дача?

Говорил пришедший медленно; впечатление было такое, будто его только что разбудили и он никак не может сообразить, где находится.

— Мария Александровна Суворова умерла пятнадцать лет тому назад, а я ее дочь Лидия. — Уже какой-то холодок, испуг от невозможного предположения зародился в сердце Лидии Васильевны.

— Как умерла? Где я, в конце концов, нахожусь? А Пахом Николаевич Праховщиков?

— Пахом Николаевич, мой дядя; умер десять лет тому назад.

Молодой человек выронил чемоданчик и схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Такая затравленность и мука были в его глазах, что Лидия Васильевна бросилась к нему. Пришедший медленно повернулся, как бы собираясь уйти, сделал шаг к двери и вдруг рухнул на пол, потянув за собой плетеный стул. Все вскочили. Незнакомцу терли виски, брызгали в лицо водой, но он лишь глухо стонал и не открывал глаз. Послали Витюшку на соседнюю дачу за знакомым доктором. Пришедшего положили на кушетку; Лидия Васильевна, такая же бледная, как странный молодой человек, не отходила от него, смачивала его лоб холодной водой, растирала руки. Она уже знала, поняла, кто это, и верила и не верила в возможность случившегося чуда. Пришел врач, осмотрел потерявшего сознание, сказал, что это обморок, почти шок, и сделал ему укол. Молодой человек затих; казалось, он спит, но лицо почти не разгладилось, все та же мука в углах сжатого рта и у запавших висков. Лидия Васильевна, выйдя в другую комнату, открыла его чемоданчик и, осмотрев содержимое, твердо сказала Татьяне Сергеевне:

— Ты знаешь, кто это? Это мой брат Сергей наконец вернулся с фронта Великой Отечественной войны.

Начало мая выдалось холодное и дождливое, но ожидалось, что на девятое тучи разгонят и парад пройдет, как обычно, при ясной погоде. Несмотря на ненастье, на праздники всей семьей выбрались на дачу, да еще гостей прихватили.

Было начало десятого утра, однако все еще спали — вчера допоздна засиделись, смотрели по видику смешную итальянскую комедию, а потом долго болтали, вспоминая старые итальянские картины.

Сергей один сидел на террасе; было очень тихо — похоже, спала не только их дача, а весь поселок. Одиночество успокаивало, приглушало боль, что теперь все время давила сердце. Прошел год с момента его возвращения домой, но он так и не привык, не принял нового мира, где ему теперь приходилось жить. Почему именно с ним произошел этот кошмар, это наваждение — это страшное перемещение. За что ему такое наказание? Никто — и он сам — не может по-настоящему осознать, понять этот фантастический кульбит во времени, но это реальность, факт, не чья-то злая шутка. Давно умерли мама, дядя Пахом; его сестренка, которую он оставил пятилетней крохой, превратилась в пожилую женщину, у которой уже внуки, а ему по-прежнему двадцать один. Но мир, в который он попал, оказался совсем другим, незнакомым, отторгающим его и не принимаемым им самим. Все другое: законы, мораль, взгляды, мысли, а главное — люди. Его теперешние современники оказались непонятными, враждебными ему по духу существами. Одна Лида, только с ней он может подолгу говорить, ее трогают и волнуют его рассказы о пережитом за годы войны, мучает его неприкаянность; Тата светлеет лицом при виде его, да еще, пожалуй, Витюшка, как ни странно, тянется к нему — и... все. Остальные — как с другой планеты, иногда даже думается, что, случись такая беда — попади он в плен и окажись где-нибудь в Германии сороковых годов, — ему не было бы так обнаженно одиноко; тот мир был бы понятнее и ближе. Особенно неприятен шурин. Вот и сейчас — одно его покашливание уже вызывает раздражение. Петр Борисович все в тех же полинявших штанах явил себя весеннему утру — выполз на террасу в сопровождении Лидии Васильевны.

— Сереженька, ты уже встал? Сейчас я сделаю кофе.

— Не надо, Лидуш. Я поднимусь к себе наверх, посмотрю парад.

Когда Сергей вышел, Петр Борисович не выдержал:

— Слушай, Лида, неужели ты в самом деле веришь во все эти хитрости со временем. Этого ведь не может быть, потому что не может быть никогда. Я все думаю: никакой он не брат, а просто самозванец, бандит какой-нибудь, который решил у нас таким образом отсидеться.

— Ты опять за свое. Я не знаю, как там со временем, но знаю точно: это действительно мой брат, вернувшийся с войны. Бедная мама, сколько она тогда его искала, ведь он заезжал к нам на квартиру: там его гимнастерка осталась. Она и умерла рано, все переживала, мучилась судьбой пропавшего сына.

— Не знаю, — Петр Борисович пожал плечами, — но тип он неприятный: молчит все время, смотрит волком, кашляет подозрительно, еще завезет нам туберкулез.

— У него осколок в легких, потому и кашляет. Посмотрела я бы на тебя, случись такое с тобой: после всех ужасов войны оказаться в совершенно ином мире.

— Да я что! Я же достал ему по твоей просьбе фальшивые документы — как иначе объяснишь его появление, работать устроил в нашу автомастерскую, — пробубнил Петр Борисович.

Сергей, поднимаясь на второй этаж, слышал весь разговор сестры с мужем. Может быть, действительно он — это не он, но вот под кроватью его старенький чемоданчик, его орден, его медали. Почему ему так трудно жить среди его сегодняшних современников; просто нет сил привыкнуть. По ночам все снятся взрывы, переправы через Днепр и Вислу, во сне он все еще стреляет, выносит из-под обстрела своего уже мертвого друга Колю Лесенкова. Тоска, страшная, прессующая, все время давит грудь.

Сергей включил телевизор — с новой техникой он освоился гораздо быстрее и легче, чем с людьми. Красная площадь, она одна только и знакома, а Москва, город его детства с кривоватыми переулками, греющими сердце своей уютностью, изменилась до неузнаваемости.

Парад: идет новая военная техника, танки. Сколько раз ему снилось, что он пытается подбить наползающее чудовище, как тогда в Белоруссии. Везут огромные, хищно нацеленные ракеты. Если бы они были у нас тогда, в военные годы, может быть, не пролилось столько крови, а впрочем, возможно, пролилось бы в сто раз больше — у фашистов должно было