Алтын-Толобас - Борис Акунин

– Про него мало кто слыхал. Параша, а не город: тринадцатьшахт, двадцать винных лабазов, две туберкулезных больницы, четыре кладбища исорок тысяч уродов, быдла, которому больше деваться некуда. И если я сейчасшарашу на ягуаре, если у меня офис во дворце графов Добринских, двадцать шестьскважин на Ямале, вилла в Сен-Тропезе и еще много кой-чего, так это не потомучто я в школе хорошо учился. А потому, Коля, что я рано понял одну простуюхреновину. – Он яростно ударил ладонью по рулю. – Если я, быдло, хочупрорваться из скотского загона типа Шахта-Магазин-Чахотка-Могила, мне придется своейбашкой много заборов протаранить. Я, Коля, заборов вообще не признаю. Куда мненадо, туда и пру. Влад Соловьев отступать не умеет. Если я что-то делаю, то доупора, засаживаю по самую рукоятку. Поставил себе задачу – сдохну, но своегодобьюсь. Только раньше те сдохнут, кто мне поперек дороги встанет. А вставалимне поперек дороги многие. И сдохли многие, только виноват в этом не я – они. Итвой кореш сегодняшний тоже сам нарвался. У нас тут не Англия, но живем мы,Коля, по английскому закону. Твой земеля придумал, Чарльз Дарвин. Закон такой:или они тебя, или ты их. А не хочешь жить по Дарвину – сиди в Черногорске,кушай сивуху и харкай черной пылью.

Страстная речь черногорского эволюциониста произвела намагистра должное впечатление – Николасу стало стыдно, что он вырос вприлизанном Кенсингтоне, в детстве играл на флейте, а в одиннадцать лет хотелповеситься из-за того, что сэр Александер не купил ему пони.

Впереди и справа показался комплекс серых – прямоугольныхзданий, блестевших полированными окнами. Перед комплексом застыл бронзовыйГермес в балетной позе.

Соловьев развернулся через сплошную разделительную полосу иостановился перед двухэтажным домом с вывеской «Кабакъ».

– Что это? – спросил Фандорин.

– Что написано – кабак. У меня, Коля, голова болит, потомучто усопший пару раз здорово по ней вмазал. Грудь ноет. Во рту солоно, зубшатается. Надо полечиться.

Николас удивился:

– Но ведь это не госпиталь?

– Это заведение, Коля, принадлежит мне, и тут есть всё:ресторан, бар, номера, а понадобится – будет и госпиталь. К тому же«полечиться» по-русски означает – выпить немножко водки.

– Я не пью спиртного. Совсем.

– А кто пьет? – обиделся Влад, вылезая из машины. – Я жесказал: немножко. Посидим, познакомимся поближе. Помянем дорогого покойника.

* * *

Самого ресторана Николас так толком и не увидел. Налестнице, что вела из гардероба на второй этаж, их встретила очень красиваяблондинка в строгом и элегантном костюме – очевидно, кельнерша или распорядительница.

– Здравствуй, Владик, – сказала она грудным голосом и милопорозовела.

– Привет, Зинок. – Соловьев посмотрел на распорядительницу сявным удовольствием. – Посади-ка нас в одиночку. Сделай там всё, как надо, ичтоб не мешали. Лады?

– Хорошо, Владик, – проворковала красавица. – Я самаобслужу. Кушать будете или так, закусить?

– Ты неси, чего не жалко. Мы там решим. Судя по столу,накрытому в отдельном кабинете, Зинку для Владика было ничего не жалко. Вкакие-нибудь пять минут длинный стол, накрытый на два куверта, был сплошьзаставлен графинами и закусками, из которых Николаса особенно впечатлилзаливной осетр с шипастой мезозойской спиной. А три монументальных бадьи сбелужьей, севрюжьей и осетровой икрой в магазине «Кавиар-хаус», что на улицеПикадилли, должно быть, обошлись бы в несколько тысяч фунтов. Николас вспомнил,что последний раз по-настоящему ел вчера утром, в гостиничном ресторане(апельсиновый сок, омлет с сыром, тост), и желудок затрепетал короткимисладострастными спазмами, а во рту открылась неостановимая течь.

Зинок выстроила перед Соловьевым диковинную шеренгу изхрустальных рюмок, каждая из которых была до краев наполнена прозрачной влагой.

– Не пью два раза из одной стопки, – пояснил Влад. – Понт уменя такой. Типа наследие трудного детства. Пацаном столько водяры в круговуюиз горла выжрал, что теперь стал фанатом индивидуализма… Ну, чего сидишь? Попервой – за то, что сидим, а не лежим, хотя могли бы.

Как было за такое не выпить? Тем более что «лежать» Фандорину,по всему, полагалось еще со вчерашнего дня – упасть с крыши архива и больше уженикогда не подняться.

– Не сомневайся, ботаник, пей, – поторопил его Соловьев. –Оно и для нервов необходимо.

Коротким, хищным броском он отправил содержимое рюмки в глотку,и Николасу оставалось только последовать примеру хозяина.

Ничего страшного не произошло. Совсем наоборот – теплостало, легко дышать. А после того как магистр съел соленых грибков, холодца икусочек фуа-гра, травмированные нервы и в самом деле оттаяли.

– За встречу двух интересных людей, которые нашли другдруга, как пуля дырку, – сказал Влад. – Давай-давай, не устраивай затор надороге. Регулировать движение буду я. Вот так, и огурчик вдогонку… Сейчас ещепо одной, закусить – и стоп. Пока Зинуля организует горячее, я тебя определю напостой.

Оказалось, что здесь же, за поворотом коридора, имеетсяроскошно обставленный номер – не хуже, чем в пятизвездочном отеле.

– Ты не думай, – говорил Соловьев, – я не девок сюда вожу.Видишь, письменный стол, компьютер навороченный. Иногда лень домой в Жуковкупилить. Живу здесь день, бывает и два. И ты поживи. Завтра будет ясно, ищуттебя пожарные и милиция или нет. Ты кейс-то тут оставь, никто его не возьмет.

– А пожарные почему? – спросил Фандорин, сделав вид, что нерасслышал про кейс. После двукратной пропажи заветного чемоданчика не хотелосьрасставаться с ним ни на минуту.

– Забыл, что ты несоветский человек, – махнул рукой Влад. –Больно лихо по-русски чешешь. Стишок был такой, в детском саду. Короче, ищутвсе – и пожарные, и милиция – какого-то отморозка. Не помню, что он тамотмочил. Наверно, подпалил что-нибудь. Да хрен с ним. Хату ты видел, дорогузапомнил. Теперь пойдем назад. Пора знакомиться ближе.