Американское сало - О. Воля

Евгений Васильевич молча выслушивал обвинения сына и воздерживался от того, чтобы обнять плачущего Васю и как-то успокоить его, опасаясь, что тем лишь только усилит его истерику.

– Ты в тот раз даже денег мне не дал на рекламу моего нового проекта, когда мы с Анжелкой к тебе приезжали, – зло выпалил Василий, – а если бы тогда не пожадничал, мы бы с ней сейчас в Москве рекламу Брумгильды снимали и мать Анжелку не подговорила, может, тогда.

– Слушай, Вася, – нарушил молчание Евгений Васильевич, – а что, если я тебе сейчас денег найду? Тебе сколько на эту Брумгильду надо?

Но лучше бы он этого не говорил!

Василий, как услышал про деньги на Брумгильду, сразу взвился, аж подпрыгнул в кресле: ага! Жаба тебя тогда задушила полмиллиона гривен мне дать? А теперь цена вопроса в пять раз больше, потому как Брумгильда уже во все хит-парады прошла, и теперь ей не такие промоутеры и не с такими деньгами нужны, раньше надо было тумкать, раньше надо было, а теперь уж ни Брумгильды и ни Анжелки…

Когда Вася уехал, вот тогда Евгений Васильевич и стал напиваться.

В опустевшем без Галочки офисе Дружинин теперь сам хозяйничал, и в ее, Галки, заветном шкафчике, где верная его секретарша хранила представительские чай, кофе и сахар, Евгений Васильевич обнаружил почти полную бутылку виски «Джонни Уокер», бутылку джина «Биф Итер» и сильно початую бутыль недорогого «Хеннеси».

Начал с «Хеннеси». И, очень быстро расправившись с коньяком, перешел на виски. А уж вслед за «Джонни Уокером» и английский «Биф Итер» отлично пошел.

Ночь Евгений Васильевич провел в офисе. А утром, небритый, в несвежей рубашке, без галстука, пошкандыбал в какую-то пивную похмеляться. И пил там уже с алкашами, обрадовавшимися, что их ангел послал им такого глупого москаля при деньгах, на счет которого можно было надраться дармовым пивом с водкой.

Следующую ночь Евгений Васильевич уже совсем не помнил себя. Был какой-то вагон на станции «Киев-Сортировочный», какие-то проводницы, какие-то кавказцы с черными недобрыми глазами. И нескончаемая череда бутылок. Портвейн, пиво, водка… водка, пиво, портвейн.

Пришел в себя уже только на вторые сутки, когда деньги кончились.

Без пиджака да буквально не в своей рубашке – в чьей-то с чужого плеча тельняшке и в железнодорожном кителе с молоточками на петлицах… Ужас!

Хорошо еще, не в обезьяннике с уголовниками очнулся – бог миловал!

Чудом отвязался от какой-то прилипшей к нему вокзальной девки-синявки, отдав ей последнюю мелочь из кармана, и так как на метро уже денег у Евгения Васильевича не было… как, впрочем, не было у него уже ни мобильного телефона, ни бумажника с кредитками – потерял или пропил… до офиса своего добирался на троллейбусе, причем зайцем.

В офисный центр его еще и охрана сперва пускать не хотела – такого небритого железнодорожника в тельняшке. Хорошо еще, один из охранников помнил Дружинина в лицо и, признав в небритом алкоголике директора из пятьсот первого офиса с пятого этажа, пустил-таки Евгения Васильевича без ключей и документов, даже выдав ему дубликаты из своего сейфа.

– Что? Загуляли, Евгений Васильевич? – с чисто мужской солидарностью в улыбчивом взгляде спросил старший охранник.

– Было дело, – не стал отрицать Дружинин и, покачиваясь, нетвердой походкой направился к лифту на пятый этаж в свой пятьсот первый офис.

Очутившись в приемной, Евгений Васильевич запер за собой дверь на ключ, залпом выпил графин теплой и несвежей воды, а потом, завалившись с ногами на кожаный диван, про который среди сотрудников его фирмы ходили нелепые легенды, он де, Дружинин, на этом диване с секретаршей… Идиоты! Ах, какие все вокруг скабрезные идиоты, подумал Евгений Васильевич, включая лентяйкой висевший под потолком телевизор.

Показывали новости.

Ищенко показывали… У него какие-то ужасные гнилостные наросты на лице… Кошмар!

И тут Евгений Васильевич вдруг отчетливо вспомнил, как вчера в вагоне в отстойнике Киев-Сортировочного узла, когда пили с этими кавказцами и проводницами, кто-то из алкашей тоже сказал: у Ищенко-де на роже – бобон… Точно! Говорили про это вчера, когда пили портвейн с пивом. И еще эти хохлушки-проводницы начали этого Ищенку жалеть, вот, мол, бедненький, надо бы за него теперь голосовать…

– Все! Теперь вот просплюсь-высплюсь, – уже отключаясь, решил Дружинин, – а завтра с утра начинаю новую жизнь.