Свидетель - Галина Манукян

На выходе из ворот Матхурава увидел мать, и внутри все оборвалось.

— Куда вы уводите моего сына? — вскричала она, теряя всю строгость и высокомерие. — Что его ждет?!

— Темница. Смерть, — равнодушно бросил плосколицый прадештар.

Матхурава и я покрылись холодным потом. Засмотревшись на мать, он поскользнулся и чуть не растянулся на земле. Я покачнулась в кресле, спружинила мягкая спинка.

— Да что же это творится?! — послышался встревоженный голос Ники или Шри Дэви.

— Сейчас, Ма, сейчас… — пробормотала я, силясь справиться с собой. От раздвоения раскалывалась голова.

— Она не узнаёт меня… — в ужасе отметила Ника.

— Узнаю, — ответила я, поднимая голову. — Не волнуйся, Ника, все в порядке.

— Не заметно, — буркнула она.

Повеяло жарой — Паталипутры или Тель-Авива? Была ли разница? Как же не вовремя, и как страшно!

Пытаясь сосредоточиться на том, что есть, я свернула куртку, нащупала чашку с кофе на столике и жадно отпила уже остывший напиток. Гул самолетов смешивался с трубным ревом слонов.

— Что ты решила, Варя? — донесся до меня звенящий напряжением голос Валеры.

Мне хотелось одного — покоя и обыденности. Чтобы все стало, как прежде: без видений, убийц, без запутанных, мучительных отношений. Но подумалось, что в детстве я боялась темноты, а теперь живу в ней. Когда мне было четыре, папа сказал: «Доча, волшебные сокровища всегда прячутся там, где страшно. Вот ты испугаешься чего-то и убежишь. И никогда не узнаешь, что пряталось за страхом. А, значит, и не найдешь ничего чудесного. Грустно так, да?» Я кивнула. «Лучше пусть будут приключения», — добавил он, взял меня за руку и повел прямиком в темный-претемный зал. Я не дышала, прирастала к полу от ужаса, представляя чудовищ за шкафом, но папина теплая ладонь и боязнь подвести его заставляли делать шажки во мраке. Шуршали по полу тапочки, и, казалось, это ночные страшилы выползают, чтобы утащить меня и съесть. Я зажмурилась и пискнула, но папа не остановился. К моему детскому изумлению, вместо чудищ на полу у полированной дверцы шифоньера сидел плюшевый мишка — тот самый, с витрины, которого я давно выпрашивала у родителей. «Всегда иди на страх, — сказал папа, поднимая на руки меня и игрушку. — Видишь, ты победила страх и нашла мишку. У-у, какой мягкий и пахнет вкусно… Как его назовешь?»

Жаль, не было рядом папы, и мне давно не четыре… Воспоминания той жизни становились всё страшнее. Я отчаянно не желала знать, как именно казнят Матхураву, если казнят… Узнаю ли я, что произошло с Соной?

Впрочем, и в реальности было не более радужно: кто знал, не повторит ли Валера прошлую ночь, если снова выпьет? Судя по деяниям Матхуравы, вполне мог. Не поведет ли он себя со мной опять, как с отвратительной ему шлюхой? С тем же жутким желанием наказать? Что вообще взбредет ему в голову?

Довериться после всего было сложно. Меня пробирал озноб, но опции «уйти, куда глаза глядят» попросту не было. Положа руку на сердце, я и не слишком-то верила, что Валера меня отпустит.

Но, несмотря на мои опасения, всё указывало на то, что следовало остаться. И хотя боль хотелось забинтовать, как гниющую рану, замазать чем угодно, и, поддавшись страхам, бежать, сердце подсказывало, что она, окутанная мраком, еще припасла для меня сюрпризы. Хорошо, если только в воспоминаниях о прошлой жизни… Набираясь решимости, я сказала:

— Спасибо за предложение, Валера. Мы поедем в твой коттедж.

Он с облегчением выдохнул.

Мы спустились по трапу, прошли таможню и оказались в шумном зале аэропорта. Ника не подпускала ко мне никого ни на шаг и сосредоточенно сопела.

Я старалась идти ровно, это удавалось мне с трудом, ибо одновременно нищие у базара кидали в Матхураву гнилое манго, улюлюкали и кривлялись. Зеваки бежали следом, лаяли собаки. Ювелир гордо задрал подбородок, стараясь никого не видеть. Его голова кружилась и теснило в затылке так, будто неясная сила изнутри стремилась выдавить глаза. У меня тоже. Процессия свернула за угол, впереди выросла крепость.