Успокоительное для грешника - Кэролайн Роу

— Мальчик жив, — сказал Жуакин. — Или был жив, когда я видел его.

— Видел, Жуакин? — негромко спросил врач. — Когда?

— Было еще светло, — ответил Жуакин. — Я не мог ничего поделать. Чаши у него не было, но мальчик был с ним.

— Так давно? — пробормотал Исаак. — Господи, я был надменен и глуп, и даже хуже того.

— Папа, не говори так. Ты не знал, что произойдет.

— Вот-вот, — с горечью сказал Исаак. — А должен был знать. Одна минута вдумчивого размышления, и я бы знал.

— С ним пока что ничего не случится, — сказал Жуакин. — Мы будем ждать здесь. Он придет сюда и приведет мальчика.

— Почему?

— Он должен придти сюда, но, может быть, уже после восхода луны. — Жуакин поднял взгляд и стал неторопливо, внимательно осматривать небо. — Оно красивое, — сказал он, не опуская глаз. — Такое же красивое, как мои фрески. Этот человек думает, мальчик знает, где Грааль, — добавил он, словно эти два высказывания были частью одной мысли.

— А мальчик знает? — спросил Исаак, если б Юсуф знал, это бы его не удивило.

— Нет, — ответил Жуакин. — Но он приведет с собой мальчика. Вот увидите. До этих пор нам нужно ждать здесь.

Наступила тишина — такая полная, что Ракель вытянулась на высокой траве и поспала несколько минут. Потом, вздрогнув, проснулась и снова села.

— Почему ты пришел в Жирону одетым как монах? — спросил Исаак.

— Я нашел в снегу мертвого монаха, — ответил Жуакин с характерной для него простотой. — Его объели лисицы и все такое. У него были теплая ряса и толстый плащ, — добавил он, — так что я не знаю, от чего он умер, но был мертв.

— И ты поменялся с ним одеждой?

— Я сделал ему саван из своего плаща и одежды — хороший саван — и похоронил его под грудой камней, для обозначения могилы воткнул сосновую веточку. Одежду его взял себе, потому что мне было холодно.

— Ты убегал?

— Нет. Выслеживал одного человека.

— Но как ты жил? — спросила Ракель. — В горах, в снегу и холоде? В прошлом году зима была очень суровой.

— Я нашел оленя — он упал, как вы, сеньра, только у вас нет рогов, чтобы застрять в скалах. Олень висел там со сломанной ногой, поэтому я его убил. Несколько недель питался его мясом, даже обменял часть его на хлеб. Все было хорошо.

— Кого ты выслеживал? — спросила девушка.

— Не могу сказать, сеньора Ракель, — ответил он с жалким видом.

— Почему, Жуакин? — спросила она.

— Это не наше дело, — сказал Исаак. — Ты шел за ним через горы и пришел сюда. Ты нашел его? И убил?

— Нет, сеньор Исаак. Я в жизни не убил ни одного человека, — искренне ответил Жуакин. — Кроме… — Он содрогнулся. — Неважно.

— Тот человек знал, что ты его преследуешь? — спросила Ракель.

— Нет, сеньора. Я держался в стороне от дорог и тропинок. Иногда шел днем, как он. Иногда ночью. Все зависело от луны и трудности дороги. У меня все было хорошо, пока я не пришел туда, где было очень много людей.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Ракель.

— Кто-то украл мои сапоги, — ответил Жуакин. — Снял с ног. Когда я спал.

— Откуда ты знал, куда идти? — спросила Ракель. — Этот человек мог пойти куда угодно, не только в Жирону.

— Дома, — сказал Жуакин, — он все время разговаривал со мной. Был единственным человеком, кто со мной разговаривал. Кроме отца Ксавьера и иногда пекаря. Он пришел в город с тюком вещей для продажи, и долгое время жил у моей матери. Мы были друзьями, — сказал он, и в голосе его прозвучала вся горечь преданной дружбы.

— Вы были друзьями, — произнесла Ракель.

— Да, были. Он был умным. Я не понимал всего, что он говорил, но он все-таки разговаривал со мной. Много раз говорил мне, что чаша не должна лежать спрятанной в шкафу, где никто о ней не знает, кроме меня, ризничего и отца Ксавьера. Он хотел отвезти ее в Жирону, где красивый собор, и поместить ее в соборе. А потом я узнал, что он хочет ее продать. И понял, что, заполучив ее, он отправится в Жирону.

— Ты знал, где находится Жирона?

— Знал, что на востоке. Он сказал мне. И я пошел на восток. Когда вышел на дорогу, стал спрашивать людей, где Жирона. Все знали.

— Ты хотел продать ее? — спросил врач.

— Нет, сеньор Исаак, — ответил Жуакин твердо, словно вел этот разговор уже в сотый раз. — Продавать ее нехорошо. Я хотел, чтобы она находилась в красивом соборе, а не в шкафу, но ей там будет плохо.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, как знаю и то, где она находится — неподалеку от нас.

— Где она сейчас? — спросила Ракель, стремясь поддерживать этот разговор — любой разговор. Ей было холодно, неуютно, она смертельно устала, сидела в угрожающей тьме и разговаривала с сумасшедшим.

— Поблизости, — ответил он. — Вот почему я здесь. Он постоянно держал ее при себе, и я не знал, как ее забрать у него.

— Все это время она была в его доме? — спросила Ракель.

— Нет, сеньора. Чашу, что я дал ему, он отнес сюда. Я знал, что он так сделает. Мне нужно было только дождаться.

— Баптисту? — спросил Исаак.

— Да, сеньор, — ответил Жуакин. — Вы тоже знали его? Ждали?

— Нет, — сказал Исаак. — Но я немного знал о нем.

Когда их негромкий разговор прервался, тишина стала зловещей. На склоне больше никого не было.

— Где стражник? — спросил Исаак.

— Кто, папа? — спросила Ракель.

— Здесь нет никакого стражника, сеньор Исаак, — сказал Жуакин.

— У дома Винсенса, — заговорил врач, — поставили четверых стражников. Когда мы встретили этого провожатого, они должны были следовать за нами на значительном расстоянии. Ты не видел их? — спросил он, повернувшись к Жуакину.

— Нет, — ответил Жуакин. — А увидел бы. Будь они внизу, думаю, мы бы оба их услышали.

Говорить, как будто, больше было не о чем. Вокруг них царила тишина, изредка нарушаемая жужжанием и писком насекомых да негромкими, угрожающими звуками из леса.

Жуакин лежал, растянувшись, на поросшем травой склоне, глядя в небо и не обращая внимания ни на случайные звуки, ни на своих новых товарищей. Внезапно он сел.

— Смотрите, — негромко произнес он.

Находившаяся в последней четверти луна поднималась над холмами в ясное ночное небо.

— Она кажется слишком яркой, — пробормотала Ракель.

Жуакин поднялся на ноги. Произнес что-то неразборчивое и исчез в пятне темноты — слабой тени, которую отбрасывало дерево в бледном лунном свете.

— Папа, что он сказал? — спросила Ракель.