Черные Земли - Белинда Бауэр

Стивен лежал в кровати дяди Билли и смотрел, как бабушка вяжет.

Его переселили сюда, чтобы он отдохнул от Дэйви, а еще потому, что Стивен плакал и бился по ночам, и младший брат потом целый день куксился.

Занавески раздвинули, и в комнате стало на удивление светло — даже сейчас, несмотря на дождь, носимый по двору неожиданными в эту пору ветрами.

С кровати комната казалась совсем другой. Теперь, когда из-под голубого одеяла дяди Билли выглядывали ноги Стивена, она превратилась в нормальную мальчишескую комнату, точно с нее наконец сняли заклятие. Стивену было здесь спокойно и на удивление уютно.

Космическую станцию задвинули под стул, чтобы она не мешала носить в комнату книжки, теплый суп и витаминный напиток.

Фотография Билли переместилась куда-то на край ночного столика, вытесненная вещами Стивена: полудюжиной бутылочек с лекарствами, стаканом с торчащей соломинкой, коробкой молочного шоколада — объектом регулярного паломничества Дэйви — и стопкой открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления.

И еще кое-что в этой комнате имело отношение к Стивену. Об этом знал он один. По ночам, когда мать, бабушка и Дэйви отправлялись спать, Стивен переворачивался на бок и острием компаса аккуратно выцарапывал на стене за краем кровати свое имя. Он знал, что поступает нехорошо и Летти, обнаружив надпись, наверняка разозлится. Но он решил никогда больше не выходить из дома — этого или какого угодно, — не оставив хоть какой-то метки, знака того, что и он жил и понял, сколь эфемерна природа жизни.

Все должны оставлять знаки.

Стивен вернулся в мыслях к своему последнему посланию — открытке с изображением цветочного горшка, лопаты и садовых перчаток.

Стивену очень хотелось приписать «С любовью», но он передумал — чтобы не смущать дядю Джуда. Чтобы не смущаться самому.

Летти забрала письмо и отправила, и теперь Стивен жалел, что все-таки не приписал.

Впрочем, и так получилось неплохо.

Стивен отвел взгляд от окна.

Бабушка сидела в кресле в изножье кровати и неторопливо вязала. Время от времени она останавливалась, чтобы размять искривленные артритом узловатые пальцы. Стивен поморгал, но ничего не сказал.

Она все-таки настояла на своем. Бабушка перевязывала его любимые носки. Еще в больнице она потребовала, чтобы Летти принесла ей эти носки, и упрямо распускала старые изорванные стопы, и к возвращению домой от них остались лишь резинки с кружевной бахромой петель по краю.

— Какого цвета хочешь? — спросила она.

Стивен тогда задумчиво откинулся на подушку дяди Билли, посмотрел на шарф «Манчестер Сити» и ответил:

— Голубые.

Пока бабушка проглаживала носки, Стивен перебрался на диван. Отказавшись от помощи, она притащила гладильную доску к своему обычному месту у окна и теперь водила по носкам утюгом через коричневую оберточную бумагу — чтобы шерсть не стала блестящей.

Стивен видел, как по улице прохаживаются капюшонники — руки в карманах, плечи ссутулены, капюшоны скрывают лица от наконец-то вернувшегося в Эксмур солнца. Они медленно волочили ноги, косились на дом, но ближе не подходили. Стивен подозревал, что больше и не подойдут.

Теперь все иначе.

Льюис рассказал ему, как они все примчались на плато. Впереди бежали мужчины, от них старалась не отставать перепуганная Летти в голубом халате и наспех завязанных кроссовках, а позади всех задыхалась бабушка, катя по вереску свою тележку, цепляясь то за нее — иначе уже раз десять бы упала, — то за крепкое плечо Льюиса — вон, гляди, до сих пор синяк!

Первым примчался отец Льюиса… но с этого момента показания друга становились на удивление схематичными. Льюис мог лишь сказать, что взрослые оторвали Эйвери от Стивена, а потом он отвернулся и ничего не видел. Впрочем, до Стивена уже дошли слухи о том, что отца Льюиса выпустили из полицейского участка без предъявления обвинения и что в «Красном льве» ему теперь всегда хватает одной стопки.

Зато Льюис помнил, как бабушка увидела Стивена с зеленым свитером на шее и кровавыми глазами, будто в «Джиперс Криперс». И как она сначала осела, а потом упала в розовые заросли, и как все взрослые — они-то уже поняли, что со Стивеном все в порядке, — бросились ей на помощь. И тогда-то отец Льюиса показал себя настоящим героем — хотя Стивену смутно помнилась совсем другая картинка: отец Льюиса, застывший в стороне, в то время как все остальные суетятся вокруг бабушки.

Стивен не стал спорить. Льюис заслужил свою горбушку.

Пока узловатые бабушкины руки покачивались над носками, Стивен раздумывал о том, куда делись вездеходные колеса. Может, их отдадут назад? Там, на плато, полиция сложила все в пакеты: и колеса, и разбитую окровавленную тележку, и лопату, и зеленый свитер, и самого Эйвери.

Стивен машинально потрогал припухшее горло — оно все еще болело, и потому мороженого и желе давали сколько влезет. И Стивену, и Льюису, разумеется.

Потрогал — и задрожал, несмотря на летнее солнце и включенное отопление. Он вдруг почувствовал себя в роли убийцы. Тонкая кожа под пальцами, хрящи и ямки, пульсирующая артерия. Какое все мягкое, хрупкое. Нажать посильнее, не задумываясь, — и сломается. Легко.

Стивен не впервые за эти две недели представлял себя на месте убийцы. Он много думал о Черных Землях. О дяде Билли.

О зарослях белого вереска.