Мне давно хотелось убить - Анна Данилова

В руках у нее был небольшой пистолет. Нервно сдувая со лба выбившиеся из-под маленькой черной шапочки, засыпанной снегом, пряди волос, она проговорила, шепелявя, как если бы у нее отсутствовали передние зубы:

– Я предупреждала ее… И пускай сама пеняет на себя! Ей, видите ли, денег жалко, а себя ей не жалко?

Жизни своей ей не жалко? Стоять!

Крымов побледнел, понимая, что видит перед собой наркоманку, остекленевший взгляд которой свидетельствовал о том, что с ней шутить нельзя, что каждое сказанное ими слово может спровоцировать выстрел… Ему стало страшно. Зато он имел полную возможность убедиться в том, что эта женщина существует в реальной жизни, что она – не выдумка впечатлительной Жанны, что ей действительно угрожают смертью…

– Мы друзья Жанны. Что вы от нее хотите? Денег?

Она что, должна вам?

Женщина, не выпуская из рук пистолета, подошла, пятясь, к лифту и нажала на кнопку. От ее одежды исходил кисловатый затхлый запах, так пахнет в грязных подъездах, кишащих бездомными кошками, и в запущенных подворотнях с переполненными мусорными баками.

Дверь лифта открылась, женщина шагнула назад, все так же целясь в Крымова, после чего дверь лифта скрыла ее из глаз и позволила этому ночному призраку беспрепятственно уехать вниз…

* * *

Кречетов подкатил на своем снегоходе к воротам ерохинского дома спустя полчаса после звонка. Шубин, промерзший до костей, но не пожелавший послушаться Ерохина и надеть куртку, принялся сбивчиво объяснять начальнику М-ского уголовного розыска то, что произошло с ними за последний час.

– Да я все понял из телефонного разговора, – вздохнув, пробормотал заспанный Юрий Александрович, отряхиваясь от снега и с трудом поднимаясь на крыльцо. – Чертовщина какая-то, честное слово. Но следов-то нет, я и так вижу.., не представляю, что делать и где ее искать?

Видать, зацепили вы кого-то за живое… И что вам было таскать в такую даль девчонку? Оставили бы ее дома…

Шубин, слушая причитания Кречетова, был готов провалиться сквозь землю. Никогда еще он не чувствовал себя таким бессильным, ну действительно, что он мог сделать в такой ситуации, да еще и в незнакомом городе?

Куда бежать, где искать?

– Ладно, сейчас я соберу своих ребят, позвоню еще кое-куда, и мы прочешем весь город… Ведь она В ГОРОДЕ, вы это хотя бы понимаете? А город – небольшой.

Так что – не отчаивайтесь. И если с одной стороны такой снег – это плохо, то с другой, уж поверьте мне, ОЧЕНЬ ДАЖЕ ХОРОШО. Пусть ее и увезли на снегоходе, все равно это где-нибудь в городе. Потому что вокруг М. – один снег и на много километров ни души. К тому же не забывайте, на дворе вон какая темень… Одевайся, а то простынешь. Выпить-то есть?

Ерохин, который тоже растерялся и даже забыл пригласить Кречетова в дом, бросился на кухню за водкой.

– Самсонов, ты? Что там у тебя? Бросай все свои дела, заводи снегоход и приезжай к Ерохину. Жду.

Кречетов, выпив пару рюмок водки, принялся обзванивать всех своих людей. Он разговаривал с ними так, словно все они были близкими, родными, своими, что называется, в доску.

– Спиридон? Вечер добрый. Составь-ка мне по-быстренькому список всех, у кого есть снегоходы. Узнаешь, подъезжай к Ерохину, я здесь тебя буду ждать.

* * *

Когда ему становилось невыносимо, он говорил своему Двойнику: «Все, я сдаюсь, ты победил; ты работай, я не буду тебе мешать». А сам уходил и долго бродил по улицам в поисках новой жертвы. Женщины, проходя мимо и обдавая его теплым ароматом чистого тела, дразнили его, как бы нечаянно касаясь его своим плечом или бедром… Он искал среди них Еву, хотя знал, что ее уже давно нет в живых, что он сделал так, чтобы она ушла от него не по своей, а ПО ЕГО ВОЛЕ. Да, он сделал это, хотя перед этим ему пришлось довольно долго обдумывать, как бы исхитриться так, чтобы никто не понял, что это он отправил ее в мир иной.

Но уже на второй день он горько пожалел о том, что совершил. И если раньше в его жизни была женщина, которая понимала его и могла сделать счастливым хотя бы на час или два, то теперь он остался совсем один.

Была, правда, еще одна жизнь, еще одна женщина, которую он любил и благодаря которой еще дышал. Но она жила далеко. В другом мире. Она была словно бы продолжением его, более совершенным и рассудительным, хотя и одержимым подобными же страстями. У нее был холодный ум, крепкое тело; от нее исходила надежность родного и близкого человека, на которого всегда можно положиться. А это было для него очень важно, и он был ей благодарен за тот покой, который обретал с ее помощью, пусть даже ему и приходилось платить за него огромную, просто-таки немыслимую цену. Но цена эта все равно выражалась в конкретных суммах, и добывать их стало для него еще одним смыслом жизни. И за это тоже он был ей благодарен. Быть может, поэтому иногда утром, проснувшись и подойдя к окну, он, подолгу вглядываясь в голубое небо с проносящимися по нему прозрачными белыми облаками, ощущал себя счастливым.

И в такие мгновения ему казалось, что он сливался со своим Двойником и вместо двух человек в квартире светился счастьем ОДИН.

Однако ближе к ночи тревога охватывала его с новой силой. Он вспоминал свои мучительные поездки, во время которых ему приходилось переправлять тяжелые окровавленные свертки туда, где бы их никто не мог найти. И нередко в такие минуты он словно бы слышал голоса своих жертв и нестерпимый запах крови, свежей крови…

Однако в квартире жил другой, не менее стойкий запах, который позволял ему хотя бы на время переноситься в совершенно другой мир, который подчинялся уже только его фантазиям и тому представлению об окружающих его предметах и явлениях, какие на тот момент были ему ближе всего.

Он творил, он наслаждался тем головокружительным процессом претворения собственных фантазий в реальность, и ему казалось удивительным, что эти фантасмагоричные пейзажи и натюрморты находили отклик у других людей, которые платили ему за обладание ими деньги.

А иногда ему казалось, что он спал. Долго спал, многие годы, и вот теперь очнулся, и стоит ему лишь сбросить с себя обрывки кошмаров, которые мучили его все это время, как он превратится в совершенно другого человека.

Но в доме было слишком много предметов, напоминавших ему о тех, кого он убил. Кроме того, в любой момент могла прийти Ольга Христиансенс, болезнь которой прогрессировала и изменила ее до неузнаваемости.

Она говорила с ним зло и грозилась убить маленькую Еву. Она упрекала его в том, что он теперь любит только Еву, что он бросил ее, Ольгу, словно использованную вещь, словно недоеденный продукт, которого уже успел коснуться тлен… Да, она так и говорила: тлен. А ее тело и впрямь было покрыто жуткими следами разложения. Это было похоже на проказу.

– Ты думаешь, что это – плата за грехи? – любила она задавать один и тот же вопрос, глядя при этом ему в глаза с вызовом и одновременно болью.