Часы, идущие назад - Татьяна Степанова

Полковник Гущин уединился в одном из свободных кабинетов розыска, как только спрятал конверт со штампами в сейф. После этой находки в ожидании приезда квалифицированных экспертов-криминалистов он начал звонить по разным телефонам. И Катя понимала – эти звонки, эти каналы, по которым Гущин пытался собрать хоть какую-то информацию, не для чужих ушей.

Кабинет капитана Первоцветова им с Анфисой тоже пришлось освободить. Начальника ОВД осаждали сотрудники с документами на подпись – по текущим делам и увольнению со службы. Первоцветов погряз в этом бумажном болоте. Затем он куда-то уехал на патрульной машине.

Катю и Анфису он переселил в крохотный кабинет рядом с дежурной частью – насквозь прокуренный, однако украшенный пышными зелеными цветами в горшках на подоконнике. На двери каморки еще сохранилась табличка «Старший оперуполномоченный Мурин». Инициалы. Катя поняла: они в бывших владениях отделовского мизантропа, почти совсем уже ушедшего на пенсию.

Фотографии – все, кроме странного конверта, – им тоже оставили. И они разложили их на столе, зажгли лампу.

Анфиса поколдовала над ними, рассортировала: это фото Елены Мрозовской, а это другие, сделанные Глафирой Шубниковой, как утверждалось в записи Мрозовской.

Они начали разглядывать каждый снимок детально, стараясь увидеть то, что, возможно, пропустили раньше.

– Это, конечно, страшно. – Анфиса указала на фото дикой Аглаи с оскаленным окровавленным ртом. – Но знаешь, Катя, я все смотрю на эти снимки. Да, убийство сестры сестрой. А до этого такая домашняя пасторальная идиллия. Их мать Глафира… Бесспорно, она увлекалась оккультизмом. Ну, тогда время было такое – восьмидесятые, девяностые годы девятнадцатого века. Тогда все повально занимались столоверчением, спиритизмом, вызывали духов, откапывали в старых библиотеках колдовские средневековые трактаты, сочиняли романы и поэмы в оккультном духе, основывали ордена черной магии. Мода была на это. И Глафира вполне отвечала модным требованиям своего времени. И у нее все это к тому же причудливо переплеталось с увлечением передовой по тем временам технологией фотографирования. Это тоже было ново тогда и модно. Это так же объяснимо, как нынешняя мода на социальные сети, лайки, когда сам себе и фотограф, и комментатор, и критик, и спорщик – фолловер. Как раз это меня не удивляет. Меня настораживает другое.

– И меня настораживает другое, – согласилась Катя. – А что тебя настораживает?

– Под всем этим, – Анфиса указала на снимки, – что-то кроется. Что-то скрыто там. И мы пока никак до этого не дойдем.

– Третий слой. И в здешних убийствах – то же самое, – Катя кивнула. – Что-то кроется за всем этим. Что-то такое, что показывается лишь на мгновение и ускользает. А мы не можем расшифровать узор. Все распадается, хотя многие логические связи вроде бы вполне убедительны.

– Меня интересует, как ко всему этому относилась она… Елена Мрозовская.

– А мне жаль, что нет ее снимков всех остальных. Ну да понятно, эти все Шубниковы – Мамонт, его брат, Глафира, – они умерли задолго до ее приезда в Горьевск. Но Игоря Бахметьева она могла бы сфотографировать. Она же снимала его невесту Прасковью. А где же жених? Давай в интернете посмотрим, что про Горьевск, про фабрику с башней и про купцов написано?

Они погуглили на планштете. Полное разочарование. Все это они уже знали. Об этом им рассказали в музее. Ничего нового.

Начали гуглить еще. Увлеклись, не слышали даже, как в кабинет вошел капитан Первоцветов, вернувшийся в отдел.

Катя решила «посмотреть на него пристально». Поначалу она вообще мало обращала на него внимания, отметила лишь то, что он в разыскном деле не профи, но вроде и не профан. Но раз уж душечка Анфиса в глубине души увлеклась этим одиноким холостым капитаном, надо как-то его прояснить. Понять. Предостеречь. Чтобы и этот Анфисин блин не вышел комом, как ее прежний роман с «полицейским героем».