Ассистент убийцы - Валерий Шарапов

Ваня оживился и спросил:

– Что за тип? За что его?

– По пятьдесят восьмой сел. Изменник Родины! Он, говорят, в концлагере надзирателем был. Лютовал мужик, но, когда после войны взяли его, сдал всех своих с потрохами. Я как вспомнил, что у тебя подельника Сухарем звали, так одного шныря, который в больничке трется, поспрашивать про пассажира велел.

– И что твой шнырь?

– Сказал, что сидел этот Сухарь в Крестах. А ведь это как раз где-то у вас под Псковом.

Молдаванин поджал губы, опустил голову и сказал:

– Нужно мне, Лева, с этим туберкулезником встретиться да почирикать. Можешь устроить?

– А тебе оно надо? У твоего Сухаря, похоже, открытая форма туберкулеза. Он пару раз чихнет, и кранты тебе. Неужели не боишься?

– Не боюсь. Так можешь помочь?

– Ну, раз надо, так надо! Только сам понимаешь… – Лева пошуршал пальцами.

Молдаванин знал, что в последнее время его старый кореш Лева Лысый сблизился с оренбургскими ворами и время от времени даже общался со смотрящим зоны Пашей Алмазом. Поэтому он понимал, что при желании Лева может организовать ему встречу с Сухарем, но это будет стоить денег.

– Хрусты есть, сделай мне разговор, не затягивай с этим, – сказал Ваня и незаметно сунул в руку Леве четвертак, заначенный еще в прошлом месяце.

Лысый кивнул и не спеша побрел в сторону четвертого барака, рядом с которым прогуливались оренбургские.

Тюремная больница располагалась между столовой и прачечной. Туберкулезная зона стояла особняком от нее. Она представляла собой одноэтажное серое здание с проржавевшей крышей, увенчанное частыми решетками. Дверь, ведущая в этот больничный корпус, была металлическая, над входом тускло мерцал навесной фонарь.

Младший сержант с одутловатым лицом и мясистым красным носом провел Ваню внутрь.

Они прошли по коротенькому коридору и спустились в подвал. Там сержант достал из кармана связку ключей, отделив один из них, вручил его Молдаванину и сказал:

– Вон там изолятор, а это ключ от него. Я с тобой не пойду, еще из ума не выжил, а ты ступай. Сам отопрешь дверь, сам и закроешь! На все про все у тебя полчаса. Старайся там ничего не трогать и к корешу своему близко не приближайся. – Сержант замолчал и закурил.

Ваня подошел к указанной двери, открыл ее и шагнул внутрь.

Глеб Сухоруков сидел на грязном полу камеры, рядом с лежаком, прикрученным к стене.

Поначалу туберкулезник никак не среагировал на появление нежданного гостя, но потом повернул голову и прохрипел:

– Молдаванин! Ты? – Голова Сухаря затряслась, он стал кашлять и не меньше минуты трясся в судорогах.

Ваня присел у двери и прислонился к ней спиной.

– Ну, здравствуй, Глебушка! – сказал он. – А я ведь уже и не надеялся, что мы с тобой снова встретимся.

Молдаванин прервал рассказ, зажмурил глаза. Его лицо скривилось.

Зверев посмотрел на него и спросил:

– Зачем ты искал Сухаря? Надеялся, что он тебе скажет, где спрятаны деньги, украденные у инкассаторов?

– При чем тут деньги?

– На дело вы вчетвером пошли, подельники тебя бросили, а денежки на троих раскидали.

– И что с того?

– Не обидно было одному за всех отдуваться?

– Не было у меня никаких обид. Когда подстрелили меня, Ромка оставлять не хотел, хоть я и велел ему убираться! Подумать только, мой сын, которого я всегда считал слюнтяем, повел себя правильно! – Молдаванин усмехнулся. – А ведь он весь в мать. Ромке никогда не нравилось заниматься тем, чем мы жили. В детстве ему постоянно перепадало. Соседские пацаны били его, отнимали деньги, а он жевал сопли и не мог дать им отпор. Как же меня это бесило! Я хотел сделать из сына человека, поэтому и затащил его в банду, когда он подрос. Ромка не хотел, но я заставил! Первым делом, на которое мы пошли с сыном, было сельпо на Вологодчине. Когда мы ворвались в тот деревенский магазин, я приставил к горлу продавщицы нож, а Ромка стоял как истукан, боясь даже пошевелиться. Он так побелел, что стал похож на мертвеца. После этого я и придумал завязывать наши лица платками, чтобы фраера, которых мы трясли, не видели Ромкиного страха. – Молдаванин снова закашлялся.

На этот раз приступ длился гораздо дольше. Когда Ваня перестал кашлять, перед ним уже была целая лужица крови.

Зверев встал и сказал:

– Я все-таки вызову врачей.

– Сядь! – Глаза старого бандита сверкнули огнем. – Слушай меня, потому как мне уже осталось недолго!

Павел сел и спросил:

– Когда к вам присоединилась Княгиня?

– Когда на нас вышли вологодские мусора, мы рванули в Псков. Там-то Ромка и подцепил эту курву! Он влюбился в нее, и эта дрянь крутила им как хотела.

– Ты ненавидел Ольгу?

– Я бы этого не сказал. Недолюбливал – да, но не более того. Я даже был ей по-своему обязан! Ведь это после ее появления Ромка перестал ныть и из слюнтяя постепенно превратился в матерого блатаря.

– Позже, в сороковом вы брали продмаг. С одного из вас продавщица сорвала платок. Кто убил ее?

– Я убил. Как только эта дуреха увидела ствол, она тут же стала орать. Ромка попытался зажать ей рот! А эта лярва стала вырываться и сорвала с него платок. Тогда я в первый раз убил человека!

Зверев презрительно хмыкнул и заявил:

– Но это не единственное твое убийство, Ротарь! Если ты был обязан Ольге, то зачем же ее убил?

Молдаванин вскинул голову, на его лице мелькнуло удивление.

– Я не убивал Ольгу! Хотя таких гадин, как она, и впрямь нужно душить! – проговорил Молдаванин и сплюнул.

– Ты ведь сам сказал, что это исповедь. Так зачем врать? Тебя видели возле пруда, когда ты бросил тело Ольги в воду.

Молдаванин поморщился, замотал головой и сказал:

– Я действительно там был, но Княгиню убил другой!

– Завадский?

Молдаванин кивнул:

– Все так, мент! Это лепила-садист кончил нашу Княгиню! Он убил ее, а я пришел к нему домой и пустил в него несколько пуль. Это и была моя месть за моего загубленного сына!