Львиная стража - Барбара Вайн

Красный свет от светофора падал на лицо Тилли. Я оглянулся на нее и подумал: «Медуза». Однажды Сандор читал книжку о греках и пересказывал мне истории из нее, он рассказал мне о Медузе, женщине, у нее лицо превращало людей, смотревших на нее, в камень, а вместо волос у нее были змеи. Глаза Тилли блестели, а волосы казались живыми. Светофор переключился на зеленый. Я вынужден был ехать дальше. Она принялась рассказывать нам свой план, причем не без удовольствия, как будто она была голодна и расписывала свое любимое блюдо.

– Знаешь, Тилли, – сказал Сандор, – я действительно считаю, что ты ни перед чем не остановишься.

Думаю, я никогда прежде не слышал, чтобы он кем-то восхищался, а сейчас в его голосе звучало восхищение. По идее, я должен был бы радоваться, что они поладили после ссоры, что они относятся друг к другу с большим дружелюбием, чем раньше, и я радовался, радовался. Но люди полны аномалий, и меня охватил непонятный страх, что меня выбросят на холод. Видите ли, меня уже выбрасывали на холод, и я знаю, каково это. Для меня это не пустой страх, как для большинства.

Вот поэтому я не расстроился, когда мы разделились на ночь: Тилли отправилась в свой кемпер, а мы с Сандором – в наш номер. На следующий день мы переехали в «Георг», в большую комнату с ванной, цветным телевизором, маленьким, похожим на шкафчик холодильником, в котором хранились шкалики с алкоголем, банки с пивом и шампанское – Сандор сказал, что в жизни не видел более дорогого шампанского, пятнадцать фунтов за полбутылки[59]. Пришла Тилли, на ней было ярко-красное платье с очень низким вырезом, золотые украшения, изумрудно-зеленые открытые босоножки и такого же цвета ремень в целых четыре дюйма шириной с золотой пряжкой, отделанной красными и зелеными камешками.

Она носит такие яркие цвета, что начинает рябить в глазах. Не знаю, ее это вкус или это вкус того типа, что купил ей одежду за похудение. Когда она жила дома с Мамой, Папой и со мной, то носила бежевый и темно-синий, потому что Мама говорила, что яркие цвета только подчеркивают бесцветность внешности. Ногти у Тилли покрашены алым лаком с серебряными крупинками. Мы пили не дорогое шампанское, а то вино, что купили сами, и заедали его макадамией[60]из холодильника.

Тилли сказала, что ей нужна пара дней, чтобы собрать сведения о передвижениях Гарнета и ребенка. Ее идея состояла в том, чтобы совершить похищение в пятницу, если все пройдет гладко. Она собиралась выполнить всю работу и считала, что на этом ее роль закончится. Когда я сказал ей, что был тем самым Ричардом, который звонил Гарнету, она расхохоталась – она всегда хохочет, когда мы обсуждаем предварительные шаги, – и сказала, что представится женой Ричарда по имени Энн.

– Сейчас всем детям внушают, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, – сказала Тилли. – И объясняют почему. И мне в этом плане очень повезло. Мама не сильно распространялась на эту тему; она лишь сказала, что, если я заговорю с чужими, со мной случится все худшее, что я смогу себе представить. А у меня в школе был приятель, и его бабушке ампутировали ногу, и худшее, что я смогла представить, это то, что мне ампутируют обе ноги.

– А я думал, что ко мне приставят электроды, – сказал я.

Сандор ничего не сказал. Это подтвердило мое предположение, что у него было счастливое детство, что Диана была хорошей матерью и что тогда у него был отец. Забавно, но это умозаключение заставило меня задаться вопросом: а что сделало его таким плохим? Такие мысли приходят нам в голову непроизвольно. Раньше – правда, не так давно, – если бы кто-то сказал мне, что можно знать, что человек плохой, и одновременно любить его, я бы ему не поверил.

Тилли сказала, что позаботится о том, чтобы эта девчонка, Джессика, узнала ее имя и не отказалась общаться с нею, когда придет время. Не думаю, что Сандору нравилось, что Тилли проявляет такую самостоятельность. И он взял руководство на себя. Тилли может сделать один звонок Гарнету и назваться Энн. Она может звонить ему до тех пор, пока не нападет на Джессику. Детям ее возраста нравится отвечать на телефонные звонки, сказал он, но вот откуда он это знал, я не представляю. А вот после того, как мы поговорим с Джессикой, она позвонит Гарнету.

Где мы собираемся держать Джессику? Ну, не в гостинице же, не в «Георге».

– В фургоне, естественно, – сказал Сандор.

Он говорил так, будто фургон принадлежит ему и у него есть право использовать его, как ему нравится, но Тилли, по всей видимости, не возражала. То, на что я надеялся и от чего отмахивался как от столь же маловероятного, как любая фантазия, кажется, вполне могло случиться.

– Знаешь что, Джо, – сказала мне Тилли, когда мы в тот вечер остались одни, а Сандор ушел звонить Диане, – он мне нравится. Такой мрачный, брутальный, задумчивый – меня всегда тянуло к таким, но все как-то не складывалось, они не попадались на моем пути.

Когда я представлял их вместе, я, глупец, все время думал о любви, совсем не о том, что было на уме у Тилли. Я всегда думаю о любви, как бедные всегда думают о деньгах.

– Сандора женщины не интересуют, – сказал я.

– А что же его интересует, мужчины?

– Его вообще не интересует секс, – сказал я.

Тилли стала следить за школой, в которой училась Джессика. Вскоре она поняла, что целая рота мамаш и сам Гарнет, естественно, привозят в школу и забирают домой своих детей, только она не увидела в этом системы. Один раз она приехала туда на «Фиате», другой – в кемпере и припарковалась на противоположной стороне улицы, в третий – тоже в кемпере, но оставила его в переулке и прошла до школы пешком. Меня отправили исследовать окрестности, чтобы выбрать место, где припарковать кемпер в день похищения и где держать его, когда мы спрячем в него девчонку. Был вечер четверга, когда она позвонила в дом Гарнета и по счастливой случайности с первой попытки напала на девчонку. Мне стало интересно, какой у нее голос, хорошая ли она девочка? Тилли сказала, что не понимает, что я имею в виду. Семилетний ребенок – это семилетний ребенок, просто семилетка.

Похищение запланировали на следующий день. Тилли думала, что за Джессикой приедет мамаша какого-нибудь другого ребенка, но получилось по-другому. Приехал сам Гарнет, и девчонка, вместо того чтобы ехать с ним, уехала с женщиной, которая убирается у Принцессы и ездит на работу на мопеде. До понедельника делать больше было нечего. Я спросил у Сандора, сколько денег, когда придет время, мы попросим. Я сидел на своей кровати с банкой пива из холодильника, а он был в ванной, брился.

– Предоставь это мне, – вот и все, что он сказал, но я почувствовал себя очень неуютно. Мне стало тревожно не за себя – я знал, что могу доверять Сандору, – а за Тилли, которая выполняла всю работу.

– Это будет миллион, да? – сказал я, хотя очень боялся продолжать расспросы.

– Я же сказал, чтобы ты предоставил эту сторону дела мне.