Куда смотрит прокурор? - Александр Звягинцев

Настоятельно рекомендуем вам не сомневаться в неправильности удержания алиментов.

Из выступления судебного исполнителя

Шкиль как в воду глядел.

Туз, придя домой и едва переодевшись, принялся разоряться по поводу некоторых дружков Василисы, которые уже вконец обнаглели и ведут себя в городе так, будто им все позволено, но они еще не представляют себе, что их ждет, какие кары…

В ответ на эти громыхающие железом и огнем филиппики дочь тихо спросила:

– Пап, а ты помнишь, у меня учительница такая была по химии – Перепелица? Оксана Федоровна. Мы ее еще Оксаночкой звали…

– А что? – спросил враз осевший и осипший Туз.

– Да так. Она, говорили, уехала куда-то… Ты не знаешь, куда?

– Ты к чему это, дочка? – чувствуя, как заломило в висках от ударов пустившегося в галоп сердца, спросил Туз.

– Это правда? – просто спросила Василиса.

– Что? – тихо спросил Туз.

– Ты сам знаешь… Странно как-то, живешь себе, а потом вдруг выясняется, что у тебя есть брат.

И вот тут Туз то ли одеревенел, то ли оледенел. Сознание его и слух вдруг заработали какими-то конвульсиями. Он то слышал голос дочери, то нет. Он то понимал, что она говорит, а то никак не мог сообразить, о чем она толкует… Сын, он ужасно похож на него… Он приехал его искать и чего-то от него хочет… Попал в тюрьму, и если бы не Артур… Почему все эти годы молчал и ничего не говорил?.. Неужели ради нее?..

Кажется, Туз что-то говорил в ответ, что-то объяснял, а потом оказалось, что он лежит на диване и испуганная Василиса пытается влить в него остро пахнущее лекарство. Потом она выключила свет, ушла в свою комнату, но дверь на всякий случай оставила открытой.

Он лежал в темноте и ясно чувствовал, что тело его налилось такой неподъемной тяжестью, что он уже никогда не сможет встать сам. Он думал, что вот сейчас не выдержит сердце, откажет мозг…

Но как-то сам собой, незаметно ужас миновал, сердце стало биться хоть и чрезмерно сильно, но ровно, мысли разлепились одна от другой, и скоро он уже мог думать в привычном порядке. Ужас сменился печалью и странным умиротворением.

Он в подробностях и деталях вспоминал прошлое, нервный, рваный роман с Оксаной. В памяти всплывали встречи, слова, жесты. Как все это объяснить, рассказать Василисе? Оксана всегда и перед всеми чувствовала себя виноватой и неправой, что иногда даже выводило его из себя. А уж о том, чтобы принести Василисе хоть какие-то страдания и тревоги – а они были неизбежны, если бы они решили жить вместе, – Оксана тогда даже думать не могла, ей становилось плохо. А сын? Знал ли он о нем? Если бы захотел, то догадался бы, но… Не то чтобы он испугался, просто Оксана вдруг проявила совершенно необычную для нее хитрость. Сказала, что есть человек, который ее любит и с которым она обретет нормальную жизнь в другом городе, не надо, чтобы они мешали друг другу… Туз своим прокурорским нюхом, конечно, чувствовал, что она хитрит, недоговаривает, уходит от ответов, но был какой-то неудачный период их отношений… Василиса начала по-девчоночьи дурить, и он с облегчением как бы поверил в эту нелепую историю. Хотя откуда у Оксаны мог взяться мужик, если она никого, кроме Туза, и не видела? Он тогда даже разыграл оскорбленное достоинство – ах, мол, так… И потом всегда успокаивал и обманывал себя тем, что у нее есть муж и нечего лезть в чужую семью… Когда узнал через несколько лет, что Оксана живет одна с сыном и бедствует, успокоил себя тем, что сын, видимо, от того самого мифического мужика, о котором она говорила… Он стал слать ей переводы, опять же не желая признаться самому себе, что шлет их, возможно, матери его ребенка… Время от времени в нем вспыхивало желание прояснить все до конца, но все что-то мешало. А потом Василиса развернулась во всю широту своего характера, началась настоящая катавасия с гнусными фильмами и книжками, подо зрительными компаниями… И работа, бесконечная, не отпускающая от себя ни днем ни ночью…