Пирамиды Наполеона - Уильям Дитрих

— «Ба», «ка» и Ра? Похоже, у них там была целая компания ходатаев.

Меня обычно смущали религиозные разговоры.

Енох оставил мои слова без внимания.

— Я решил, что путешествие этого покойника уже давно завершилось. И потому позволил себе распеленать его и взять пробы костной ткани, чтобы исследовать древние способы бальзамирования.

— Говорят, эти ткани обладают целительными свойствами, — сказал Тальма.

— Подобные слухи искажают верования египтян, — ответил Енох. — Тело мумии являлось своеобразным домом для оживления, а не самой сущностью жизни. Так же как вы сами, литератор, представляете собой нечто большее, чем все ваши недомогания. Кстати, вам известно, что мудрый Тот, как и вы, занимался писательским ремеслом?

— На самом деле я журналист и должен описать освобождение Египта, — сказал Тальма.

— Ах вот как вы это определяете… — Енох глянул на Астизу. — Но у нас есть еще одна гостья, верно?

— Она… — начал Ашраф.

— Служанка, — закончил Енох. Он заинтересованно взглянул на нее. — Итак, вот ты и вернулась.

Чтоб мне провалиться! Неужели эти двое тоже знакомы друг с другом?

— Видимо, так пожелали боги. — Она опустила глаза. — Мой хозяин умер, его убил сам Наполеон, а моим новым господином стал американец.

— Какой любопытный поворот судьбы.

Выступив вперед, Ашраф обнял брата.

— И мы с тобой, брат, вновь свиделись также по милости богов и вот этой троицы. Я уже примирился и приготовился улететь на небеса, но тут меня взяли в плен.

— Так ты теперь их раб?

— Мы уже сговорились с американцем об освобождении. Он нанял меня в качестве телохранителя и проводника за те деньги, что забрал у меня. Он хочет нанять и тебя. Вскоре я верну все утраченное. По-моему, судьба проявила благосклонность и ко мне.

— А я-то зачем ему понадобился?

— Он приехал в Египет с одной древней поделкой. Я сказал ему, что ты можешь что-то знать о ней.

— Я еще не встречал таких храбрых воинов, как Ашраф, — громко высказался я. — Он прорвался через ряды французской пехоты, и лишь мы втроем смогли уложить его.

— Увы! Я взят в плен по вине женщины, придавившей меня телегой с боеприпасами.

— Он всегда отличался храбростью, — сказал Енох. — Даже излишней. И уязвимостью перед женщинами также.

— Я живу в земном мире, братец, а не блуждаю вне времен. Но этим людям нужны именно твои знания. У них есть древний медальон, и им хочется узнать его назначение. Увидев его, я понял, что должен привести их к тебе. Кто знает о прошлом больше, чем мудрый Енох?

— Медальон?

— Американец раздобыл его в Париже, но думает, что он из Египта, — объяснила Астиза. — Его не раз пытались убить, чтобы заполучить эту вещицу. Похоже, она очень нужна этому бандиту, бин Садру. Французские ученые тоже заинтересовались медальоном. Именно из-за него месье Гейдж попал в милость к Бонапарту.

— Змеиный бин Садр? Мы слышали, что он примкнул к захватчикам.

— Он служит тому, кто больше платит, — усмехнулся Ашраф.

— А кто на самом деле платит ему? — спросил Енох Астизу.

Она вновь опустила глаза.

— Другой ученый.

Неужели она знала больше, чем рассказала мне?

— Наверное, он шпионит для Бонапарта, — предположил Ашраф, — и заодно выполняет поручение того, кто хочет заполучить медальон.

— Тогда американцу надо быть очень осторожным.

— Да уж.

— И значит, этот американец опасен для всех окружающих.

— Ты, как обычно, быстро постигаешь истину, мой мудрый брат.

— И тем не менее ты привел его ко мне.

— Потому что в его руки попала легендарная вещь!

Мне совсем не понравился такой разговор. Я едва выжил в страшном сражении и опять нахожусь в опасности?

— Так кем же на самом деле является этот ваш бин Садр? — спросил я.

— Он с такой наглостью и упорством грабил могилы, что стал отверженным, — ответил Енох. — Он пренебрегал всеми общественными и моральными законами. Люди науки с презрением отвергли его, поэтому он объединился с европейскими исследователями черной магии. Он стал торговцем и, судя по слухам, убийцей и теперь шатается по миру в обществе влиятельных особ. Какое-то время мы ничего не слышали о нем. Но сейчас он вновь объявился, очевидно чтобы работать на Бонапарта.

«Или на графа Алессандро Силано», — подумал я.

— Похоже на скандальную газетную историю, — заметил Тальма.

— Он убьет вас, если вы напишете об этом.

— Но боюсь, она слишком запутанна для моих читателей, — внес поправку журналист.

«Может, мне стоит просто отдать медальон этому Еноху, — подумал я. — Ведь в сущности, он достался мне даром, как и отобранные у Ашрафа трофеи. Пусть этот мудрец сам разбирается со змеями и разбойниками. Но нет, а вдруг этот предмет приведет меня к настоящим сокровищам? Бертолле, конечно, думает, что в мире нет ничего лучше свободы, но, судя по моему опыту, так говорят уже разбогатевшие люди».

— Итак, вы хотите разрешить загадку? — спросил Енох.

— Я хочу найти того, кому смог бы довериться. Найти исследователя, который не украдет его.

— По-моему, ваша подвеска является своеобразной путеводной нитью, и если я прав, то мне лично она не нужна. Это скорее обуза, чем подарок судьбы. Но я попробую помочь вам понять ее назначение. Можно взглянуть?

Я снял медальон и слегка покачал его на цепочке, в очередной раз завладев вниманием всех присутствующих. Енох принялся разглядывать вещицу так же старательно, как все предыдущие исследователи, поворачивая, играя подвесками и разглядывая на свет ее отверстия.

— Как он оказался у вас?

— Я выиграл его в карты у одного солдата, который утверждал, что эта подвеска некогда принадлежала самой Клеопатре. Он сказал, что затем она досталась алхимику по имени Калиостро.

— Калиостро!

— Вы слышали о нем?

— Он был однажды в Египте. — Енох укоризненно покачал головой. — Он стремился познать не предназначенные для людей тайны, проник в сокровенные священные места и произносил вслух запретные имена.

— Почему нельзя произносить вслух какое-то имя?

— Узнав настоящее имя бога, человек может потребовать у него исполнения своего желания, — пояснил Ашраф. — Скажем, произнеся имя покойного, мы призываем его. В старину верили, что слова, особенно написанные, были магическими.

Старик перевел взгляд с меня на Астизу.

— Как ты относишься к этому, жрица?

Она слегка поклонилась.