Дочь таксидермиста - Кейт Мосс

Лебедя не было. Его кто-то купил.

Люди из «Сэйерс» унесли деревянные ящики в ле́дник. Гиффорд подготовил его заранее: выстелил земляной пол соломой, чтобы та впитывала влагу из воздуха, и зажег керосиновые обогреватели, чтобы обеспечить нужную температуру. Когда грузчики ушли, получив на дорогу стакан пива каждый и пачку сигарет на троих, Гиффорд взглянул на ящики, тоскливо стоявшие у стены – все, что осталось от его когда-то успешного предприятия, – а затем повернулся к ним спиной и ушел, сказав, что с ними можно разобраться позже.

Больше он никогда об этом не упоминал. Никогда не просил Конни помочь. Его взгляд, в котором читалось осознание поражения, краха честолюбивых замыслов и репутации, преследует Конни до сих пор.

* * *

Испуганно-восхищенный голос Дэйви вернул ее в настоящее.

– Как в пещере Аладдина!

Конни огляделась, увидела то же, что и мальчик, и с трудом поверила своим глазам. Не было больше унылого склада с ящиками, которые не открывают, потому что это слишком больно. Все содержимое было извлечено, приведено в безупречный порядок и выставлено, будто напоказ. Неужели это сделал Гиффорд? Один? Вдоль стен длинной прямоугольной кирпичной комнаты висели птицы: куропатки, лесные голуби и пара кольчатых горлиц, самка черного дрозда и ее самец. На упаковочных ящиках стояли витрины. Куполообразные стеклянные колпаки и квадратные коробки с узнаваемой этикеткой отца, приклеенной сбоку: «Работа мистера Кроули Гиффорда, чучельника».

На глаза Конни навернулись слезы. В какой-то момент, без ее ведома, отец распаковал свои сокровища и попытался воссоздать свой музей с немногими оставшимися экспонатами. Даже вывеска, что когда-то висела над дверью, была здесь: «Всемирно известный музей Гиффорда – дом диковинок из мира пернатых». На нее никто не позарился.

Конни протянула руку и дотронулась до ближайшего футляра. Кулик-сорока, еще одна черно-белая птица с длинным красным клювом на фоне нарисованной береговой линии. Этикетка уже отставала от дерева, готовая рассыпаться в пыль.

– Вот не думал, что тут такое, мисс, – приглушенным голосом проговорил Дэйви. – Потрясающе! Вы только посмотрите, – он указал на крошечную лазоревку. – А вон там, наверху, что!

Конни взглянула на гнездо, подвешенное к потолку.

– Должно быть, это был замечательный музей, мисс.

– Был, – сказала Конни, вытирая слезу. – Тогда он был в десять раз больше. Люди приезжали со всего Сассекса.

Почти сразу же ее мысли сменились другими, мрачными. Почему отец воссоздал музей втайне? Хотел вспомнить славные дни своего прошлого? Или это какое-то жуткое святилище? Свидетельство нечистой совести после какого-то его поступка?

– И вот еще, посмотрите, мисс, – сказал Дэйви. – Они, наверно, знали, вот эти-то, на крыше. Потому, наверно, и слетелись. Вон сколько их.

В тусклом свете Конни разглядела, что дальний конец ледника занят одной большой витриной. Даже с такого расстояния она поняла, что этой экспозиции никогда раньше не видела.

Она сняла с крюка фонарь и медленно двинулась к витрине. Эту работу Гиффорд не привез из музея, ее он создал здесь. И опять втайне от нее.

Конни поставила лампу на витрину, встала рядом с Дэйви и стала рассматривать чучела птиц. К верхней части витрины была прикреплена большая этикетка: «Клуб врановых». Почерк отцовский.

Она заметила следы в пыли – там, где витрину недавно открывали. Пригляделась и увидела, что из-под нее что-то торчит.

– Ты не мог бы достать мне это, Дэйви?

Мальчик просунул тонкие пальцы под витрину и вытащил сложенный лист бумаги. Когда он протягивал его Конни, что-то упало ей в руку.

– Вид у них злодейский, – сказал Дэйви.

Конни взглянула на обрывок желтой ленты, потом на четырех красивых блестящих птиц: сначала серая галка; за ней сорока во фрачном оперении, с радужными перьями на хвосте; потом черный, как сажа, грач с острыми глазами и толстым деревянным клювом. Corvus frugilegus.

Внезапно, как молния, мелькнуло воспоминание о том, как она учила все эти латинские наименования птиц, повторяя наизусть, пока они не закрепились в голове. Это Касси учила ее.

– Касси, – сказала она. – Кассандра.

– Кто такая? – спросил Дэйви.

– Моя подруга, – услышала Конни собственный голос.

Наконец-то, через десять лет, Касси вышла из тени ненадежной памяти Конни на свет. Теперь Конни ясно видела ее. Высокая энергичная девушка с каштановыми волосами и ясными блестящими глазами, с мелодичным голосом, – девушка, которая учила Конни стихам, пьесам и детским потешкам. Она стала осиротевшему ребенку и гувернанткой, и компаньонкой, и старшей сестрой. Это она, Касси, называла отца Гиффордом – привычка, которую подхватила и Конни. На восемь лет старше Конни, она сама была еще девочкой, когда приехала к ним.

Девочка с желтой лентой в волосах…

Они с Конни писали для Гиффорда все этикетки для музея на латыни, а некоторые и на греческом – для исторических экспозиций, где каждая птица изображала мифический персонаж: неясыть, заказанная в качестве подарка на годовщину свадьбы, – Афина, богиня разума и мудрости; пустельга, подарок человеку, уезжавшему в Бар, – Фемида, богиня божественной справедливости.

Конни закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Чтобы остановить наплыв воспоминаний, затопляющих разум. Они с Касси росли вместе. Касси заботилась о ней, любила ее и научила ценить дружбу. Конни с трудом заставляла себя держаться на ногах, а Дэйви все говорил и говорил не умолкая.

– Знаете что, – сказал он, постукивая по стеклу перед четвертой птицей, – я бы не хотел как-нибудь случайно перейти ему дорогу.

– Corvus corone, – машинально проговорила Конни, разворачивая клочок бумаги, который все еще держала в руке, и читая: «галка, сорока, грач, ворон».

Четыре названия. Четыре птицы.

– Что-нибудь интересное? – спросил Дэйви, глядя на листок.

– Не знаю, – честно ответила Конни.

На минуту мальчишка примолк.

– А во́роны ведь тоже летают стаями? – спросил он наконец. – Я знаю, что это нечасто бывает, но, когда они собираются вместе, это к чему?

Конни снова взглянула на витрину: четыре птицы. Они должны символизировать четырех человек? Членов Клуба врановых?

– К покойнику, – сказала она. – Стаи воронов слетаются на мертвые тела.

Глава 37. «Бычья голова». Фишборн

Было два часа ночи. Последние посетители давно ушли, и Грегори Джозеф остался единственным на весь бар.

То, что Вера лежит рядом в сарае, его не смущало. Завтра поможет отнести гроб в церковь, и все дела. Он понятия не имел, кто ее убил – эти следы на шее, – но предполагал, что это кто-то из тех, кто был на кладбище. Он видел, как она несла клетки в церковь. Она была еще жива и здорова в одиннадцать часов, когда надевала пальто, а после он