Ключи от бездны - Алексей Борисович Биргер

Она поглядывала на Высика с настороженностью не раз битой собаки. И откуда у молодой ладной девки такой взгляд, подивился Высик. Впрочем, в этом взгляде мелькало и другое…

— Хотел. — Высик выуживал из кармана папиросы. — Ты соображаешь, с кем спуталась?

— А что?

— А то, что на рынке все толкуют, будто мужики, с которыми ты шляешься, принадлежат к банде Кривого.

— Это кто ж такие «все»? — Люська попробовала изобразить задиристость.

— Кого ни возьми. Перечислять долго.

— А что же вы их не арестуете, если знаете, что они бандиты?

Высик наконец выловил «беломорину» и теперь раскуривал ее, щурясь, охраняя огонек спички от ночного ветерка в сложенных лодочкой ладонях.

— А тебе очень хочется, чтобы их арестовали? — спросил он. — Или, может, им этого хочется?

— Вы о чем? — Люська, похоже, растерялась.

— Кто с тобой был на рынке? — спросил Высик, резко меняя тему.

— Балда… То есть Мишка Дмитриев.

— А кто такой Лузга, которого вы в разговоре поминали?

— Неужто слышали?

— Слышали, слышали, — усмехнулся Высик. — Наш народ все услышит.

— Лузга — это Семен Крамчук. Нормальный мужик, толковый.

— Вот, уже двое известны… Откуда он?

— Не знаю. Мне показалось, что с Угольной линии, но не уверена.

— Что за поминки справлять собираетесь?

— Да разве поминки справлять запрещено? — ответила Люська вопросом на вопрос.

— А разве я запрещаю? — отозвался Высик. — Я просто спрашиваю, кто покойник. Интересуюсь.

Люська молчала, обдумывая ответ.

— Думаешь, что соврать? — бросил Высик.

— Нет, — ответила она. И взорвалась. — И перестаньте меня шпынять, будто преступницу! Если бы я сама не хотела, я бы к вам не пришла, больно мне надо с легавыми связываться! Я думаю, как рассказать, чтобы вы мне поверили, потому что… Да, потому что мне позарез надо это вам выложить, но я боюсь, что вы мне не поверите!

— Я знаю, что тебе позарез надо со мной поделиться, — с внезапным спокойствием сказал Высик. — Поэтому и шпыняю.

Люська ошарашенно на него вытаращилась.

— Это как?

— Чтобы легче раскачивалась. А может, чтобы проверить: вправду ли тебя припекло настолько, что ты никуда от меня не денешься, — Люська возмущенно фыркнула, а Высик сказал после паузы, с задумчивостью оглядывая ее. — Может, мне тебя в камеру посадить на несколько дней для твоей же безопасности? Чтоб до тебя не добралось то, чего ты так боишься, а?

— Скажете!

Но, похоже, мысль о камере с крепкими стенами не была Люське так уж не по нутру.

— Ладно, выкладывай! — сказал Высик. — И знай, я поверю всему, даже самому невероятному. Только вранью не поверю. На вранье у меня особый нюх.

— Значит, так. — Люське нелегко было собраться с духом, хотя она и сама пришла к Высику. — С месяц назад ко мне обратились — этот самый Лузга обратился, и еще один с ним был — чтобы я взялась поухаживать за больным мужиком. «Не в себе», как они сказали. И объяснили еще, что всю жизнь этот мужик был большим человеком, уважаемым, и что ради былых заслуг с ним надо считаться, хоть он и развалина. Почему они именно меня выбрали… я не знаю. Может, прознали, что я приработок как раз ищу, может, еще что.

— Но деньги пообещали большие? Такие, что нельзя не согласиться?

— Да… В общем, я согласилась. Привели меня в дом на окраине…

— В тот дом на Краснознаменной, до которого тебя проследили? — уточнил Высик.

Надо было показать Люське, что ему известно очень многое — гораздо больше, чем она способна вообразить.

— В тот самый. И там, значит, этот мужик… Когда мне его показали, он спал. Весь усохший как спичка, без лица.

— Имя?

— Все его Петрусь называли. Я уж потом прознала, что полное его имя — Петр Иванович Клепиков.

— Ясно… Давай дальше.

— Вы так говорите, как будто знаете, кто он такой…

— А чего тут не знать? Петрусь, он же Петр Клепиков, проходит по всем милицейским ориентировкам. Мол, если появится где, то обращать особое внимание. Вот уж никак не ожидал, что появится он в моем районе. И более того, что в моем районе загнется… Итак, спал он, когда ты пришла. И что случилось, когда он проснулся?

— Заорал, — сообщила Люська. — Заорал он.

— Очень интересно. И что он орал?

— Вроде того, что «Ты!.. Откуда ты взялась?.. Но я же перед тобой не виноват…» И всякое другое… Совсем непонятное. Прощения просил, стал уверять, что он меня никогда не обидит, и никто меня никогда не обидит… Бред, наверное. Он не в себе был, точно. Хотя и тогда, когда в разум входил, требовал, чтобы я была рядом…

— А что-нибудь еще из этого «бреда» можешь припомнить?

— Я к этому и веду. Он много мне всякого твердил, про то, что мы все дотла сгорим, но я-то не сгорю, я заговоренная, и что, может, зря он в бега подался, но иначе он не мог, и теперь хоть умрет человеком, а не подопытной собакой Павлова… А иногда начинал рассказывать, каким был прежде, какие женщины его любили, какие он устраивал, по его словам, «попойки с фейерверками». Я, признаться, привязалась сколько-то к старикану, он хоть и чудила был, но, казалось мне, безвредный… И видения ему всякие открывались…

— Видения? Слушай, а он не того… Не потреблял кокаин или еще какую-нибудь дурь?

— Морфий ему кололи, это да, потому что он то и дело жаловался на боли. Но не сказать, чтобы так уж злоупотреблял. Да я сама ему уколы делала, и шприц кипятила, и все…

— Морфий-то, получается, незаконным был?

— Я не вникала. Правда, на одной из упаковок — в десять ампул — заметила, что она из больницы города Владимира. Еще удивилась, помню, но решила, мол, не мое дело…

Высик сделал себе мысленную пометку, чтобы отписать во Владимир, пусть проверят, как у них обстоят дела с хранением лекарств. И отписал на следующий день, и забыл об этом… И как же, спустя полтора года, готов был кусать себе локти! В тот момент, можно сказать, судьба подкидывала ему ключик к другой стороне происходящего, и, уцепись он за этот ключик, не было бы потом нескольких жутких преступлений… Но он этот ключик упустил, оставил без внимания, — увлеченный другими перспективами. Что ж, все мы бываем крепки задним умом.

— Все-то на свете не твое дело, — сказал он. — Кроме того, чтобы неприятности не нажить. Но именно так неприятности и наживают. В чем ты и убедилась благополучненько на собственной шкуре. Ладно, про это — отдельный разговор. Выкладывай дальше.

— Видения, значит… Он про всякие странные