Тень гоблина - Валерий Казаков

— Непонятный и какой-то мутный термин: «ограниченная самостоятельность в единой команде». Что это такое? А если он со своей самостоятельностью совсем не туда всю эту махину повернет? — возразил Амроцкий.

— Да бросьте вы, — не сдержалась Наталья, — пусть куда хочет, туда и поворачивает, главное, чтобы нас это никаким боком не касалось, и чтобы лет пять-семь людей, которых ему назовут, никто бы даже пальцем тронуть не смел. Политики нам всем, надеюсь, хватило за последние годы с лихвой? — внимательно оглядев присутствующих и натолкнувшись на их непроницаемые физиономии, она, скривив губы в презрительной ухмылке, добавила: — Что же это я, как дура, обо всех по себе судить пытаюсь? Дело ваше, а, лично мне этих политических свар на всю оставшуюся жизнь хватит! Давайте, что еще у кого есть?

— Наталья Николаевна, так ведь и до второго пришествия можно из пустого в порожнее переливать, — с неожиданным напором произнес Эдуард Валентинович, — думается мне, следует все это итожить. К чему лукавить, Пужин нравится всем, все его обсмотрели со всех сторон, даже вечно мятущемуся Михаилу Львовичу и то возразить нечего, кроме смутных сомнений. Да и какие могут быть сомнения о еще не состоявшемся событии? Говорите, может куда-то переметнуться? Но куда? Кроме нас, в стране нет другой силы, которая бы могла его поддержать. Мы — одна единственная партия, стоящая у власти, другой нет и, надеюсь, не будет, а если и появится, то им уже будет не до нас. Сегодняшние коммунисты, демократы и прочие комики абсолютно ничего собой не представляют, да и вам ли мне это говорить! Стоит только дать команду их не подкармливать, как нагулянные рыла моментально спадут, и спеси поубавится. Так что нечего дергаться, останавливаться надо на Пужине, благо, крючков на него у нас имеется в избытке. Дергаться начнет — пожалеет. Разве я не прав?

— Спасибо, Эдик, за поддержку, — положив руку ему на колено, произнесла будущая супруга. Прав ты во всем. Пока наш ставленник собственным политическим мясом обрастет, пройдет не один конституционный срок, а время и не такие изъяны в нашей истории лечило. Будем считать, что вопрос решен, да?

Мужчины в знак согласия дружно встали.

— Нет, дорогие друзья, я прошу вас однозначно ответить: одобряете ли вы наш общий выбор? Не надо на меня так таращиться, — не то в шутку, не то всерьез произнесла женщина, — как-никак я отцовская любимица, и обкомовские замашки из меня никакими перестройками не вышибить, так что голосуем персонально. Кто за кандидатуру Пужина, прошу определиться! — и первая высоко подняла руку.

Остальные последовали ее примеру.

— Вот и чудненько! О следующей встрече договоримся по телефону. И просьба — Пужину ни слова, — при этом, она нарочито пристально посмотрела на Амроцкого.

— Наталья Николаевна! Я же могила…

— Знаю я вашу могилу, еще папин охранник о вашей чрезмерной болтливости не раз говорил…

— Клевета, чистейшей воды клевета…

Расходились быстро и молча, как воры с места только что совершенного преступления. Каждый уходил со своими, одному ему ведомыми мыслями и задумками.

Вот так незатейливо и почти буднично было принято решение о совершении очередного дворцового переворота. Что за паскудная в России власть, ну никак она не может без переворотов, что встарь, что ныне, и деться от этого некуда.

17.

Амроцкий торопился. Опасаясь слежки, он прибегнул к самой проверенной тактике: заехав к одной из своих многочисленных подружек, громко попрощался с водителем, демонстративно выгреб из салона увесистый букет цветов, коробку со снедью и, в сопровождении охраны отправился, якобы, на сладкую ночевку. Часа через полтора, так и не прикоснувшись ни к ужину, ни к подружке, он вызвал такси и уехал к еще одной зазнобе. Проговорив с опешившей от неожиданного визита девицей битый час, он с ее мобильного телефона вызвал машину жены и, какое-то время покружив по городу, отпустил ее в районе центра. Пробежав, для страховки еще пару проходных дворов, Михаил очутился в уютном московском дворике, на удивление не тронутым урбанизацией. Казалось, что время замерло у его ограды и, залюбовавшись патриархальностью архитектуры эпохи Растрелли, так и не посмело переступить некую незримую черту. Хотя это могло показаться только на первый взгляд и весьма неискушенному человеку. Старинный особняк со всех сторон был защищен небольшим старым парком, вернее, его остатками, и окружен глухими стенами более поздних построек. Через один из дворов сюда вела широкая сводчатая арка с ажурными воротами и маленькой калиткой, перед которой, переводя дыхание, и остановился Михаил Львович. Раздался негромкий металлический щелчок, кованая створка отошла в сторону, не оглядываясь, Амроцкий быстро пробежал по неширокой дорожке и скрылся в предусмотрительно распахнутом кем-то парадном.

В просторной двухсветной зале, с огромным, почти рыцарским столом посередине, в ожидании маялось человек двенадцать. Даже непосвященного взгляда было достаточно, чтобы смекнуть — народ здесь собрался непростой, всей стране известный и друг для друга не всегда приятный, однако, прочно повязанный одной незримой цепью, имя которой отечественный капитал. Где-то там, вне стен этого хитрого домика, все нынешние ожидальцы слыли непримиримейшими врагами и оголтелыми конкурентами. Они денно и нощно вели друг против друга настоящие войны на полное финансовое, а иногда и физическое, истребление друг друга, но здесь, в этих заповедных стенах, как по мановению волшебной палочки, они превращались в обычных, может быть, излишне серьезных и излишне располневших обывателей из старого и милого их сердцу местечка. Почему все произошло именно так, а не иначе, и именно им достались все ключевые позиции в отечественной экономике и финансах — вопрос весьма серьезный и настолько запутанный, что ответить на него с наскоку нелегко. Уж как-то так издревле повелось, что Россией, в общем-то, русские никогда и не управляли, и при великих князьях, и при царях, и при коммунистах, да и сегодня эта традиции не нарушена, и, возможно, правы те философы, которые считают «русскость» категорией наднациональной и к вопросам рода и крови никакого касательства не имеющей.

Амроцкий буквально ввалился в парадную залу, ни с кем не здороваясь, осушил пару бокалов шампанского, расторопно поднесенного на подносе лакеем в ливрее Александровских времен, и плюхнулся в первое попавшееся кресло.

— Все, господа, Рубикон пройден! — громко возвестил он.

Присутствующие в зале, до этого времени мирно беседовавшие, моментально повскакали со своих мест и окружили того, которого так долго дожидались. Всем не терпелось узнать из первых уст новость, о которой уже давно поговаривали в московской правящей макушке. Итак все сгрудились вокруг Михаила Львовича в трепетном ожидании.

Амроцкий, явно набивая себе цену, сидел, как каменный истукан, с полузакрытыми глазами, только едва уловимая улыбка загадочно блуждала по его толстым губам. Это был очередной пик его славы, его всесилия и значительности.

— К порядку, господа! — ударив небольшим молотком о бронзовый гонг, возвестил преклонных лет господин в старомодном сюртуке и сатиновых нарукавниках. — К порядку, господа! Прошу всех к столу. Начнем наше неформальное общение.