Крестовый отец - Александр Логачев

Притихший северный город дремал. Дремало над головой черное небо. Серебром по черному расписала себя ночная Нева — отражениями фонарей, подсветкой мостов и дворцов, блужданием корабельных прожекторов.

Ветеран каботажного плавания буксир «Самсон» заглушил шестьсот дизельных лошадей и сейчас дрейфовал посередке невского фарватера. Железными мачтами кранов щупал космос кораблестроительный завод. С другого берега подмигивали окошки «Углов». А если напрячь шары, вдалеке можно было высмотреть и контур другой городской архитектурной достопримечательности — основных «Крестов». Но нам туда не надо.

— Извращенческие у тебя идеи, Колобок.

— Шрам сказал, чтобы в обязаловку оставили говнюку полшанса.

Волны щипали буксир за трудовой борт, пытаясь забраться повыше.

— Где ты видишь полшанса?

Ветер не давал волосам покоя, ветер не давал отдыха андреевскому флагу на корме, сам себя распалял.

— Про американца Гудини слышал? Он выпутывался из таких засад как «ха!», ему это было, что тебе мимо очка поссать. И потом у меня отец и братан в боцманах служили, не забывай.

Подошел Петро.

— Готово, можно начинать.

Но прежде они докурили, опустив локти на фальшборт, глядя на мрачную громаду «Выторых крестов». Отсюда, с невского простора, СИЗО казался древним замком, в редких бойницах которого скупо горят одинокие факелы.

Светляки сигаретных огней полетели в воду. С кормы перешли на нос.

— Значит, говоришь, полшанса ему подарили? — Шатл лег животом на фальшборт, свесился вниз, вгляделся.

Трубач, едва различимый в осенней мгле, был привязан к якорю. Шатл подумал, что отклей скотч, Трубач вряд ли стал бы портить ночь на Неве криками. Молчаливым по жизни был Трубач. А почему был, вдруг использует полшанса?

Напоследок смертник улыбался. За то время, отчет которому начался, когда «Камаз», выехав с просеки, перегородил дорогу, и до того, как клейкая лента слепила его губы, — Трубач произнес всего лишь одну фразу.

Не побоявшись грязи, «Камаз» закрыл поворот на трассу с проселочной колеи, по которой покидал свой дачный особняк Трубач. Джип влепился в грузовую махину. Железо сплющивалось, фары разлетались вдребезги, а к «крайслеру» уже ломили парни с десантными «калашами». Телашей, которыми обложил себя Трубач после получения «черной метки», засыпали пулями и осколками тонированного стекла. Кто не брыкался, а сползал на пол, выволокли наружу. Среди живых и сдавшихся обнаружили Трубача.

Только на палубе буксира Трубач раскрыл рот первый и последний раз:

— Судьба играет человеком, а человек играет на трубе.

И улыбнулся, ослепив ночь белизной…

А сейчас ветер насиловал волны, волны отдавались ветру и в экстазе царапали брызгами обшивку буксира.

Багор пробежался по кнопкам «мобилы».

— Але, Шрамыч? Выглядывай! Суку к тебе подогнали. Не на обзоре нынче? Ну чуй, рядом правда вершится. Челдон черномазый заляжет почти в тютельку там, где тебя хоронить удумывал.

Багор спрятал «трубу».

— Верши, Петро!

Петро, перехватываясь за перила фальшборта, прошел к приземистой тумбе. Откинул кожух, убрал стопор с зубцов шестерни. Вытертую о спортивные штаны ладонь положил на рукоять, обмотанную матерчатой изолентой. Провороты ручки сопровождало мелодичное потрескивание.

Бряцнули звенья цепи. Фигура человека смяла привычные очертания якоря, сделала его бесформенным. Словно его не опускали, а поднимали, зацепив лапами утопленника или спрута. Но цепь все-таки разматывалась, прямая под тяжестью усиленного груза, холодная и черная.

Вода жадно облизывалась волнами, ожидая подношения.

На палубе молчали, глядя вниз и уже ничего не различая. Трещал лебедочный механизм, стучала якорная цепь.

Плюхнуло.

— До дня опускай, Петро, — пустил слова по ветру Колобок. — Заякоримся, как положено…